Ирина Лазаренко Дмитрий Сергеевич Самохин 
Сад зеркал

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=56422110
«Сад зеркал / Д. Самохин, И. Лазаренко»: Рипол классик; Москва; 2019
ISBN 978-5-386-13335-1
Аннотация

В зеркальном саду нет ни одного обычного зеркала. Тут живут деревья, невозможно древние, мудрые и лукавые. Их корни проросли через пласты почвы и реальности, другие миры питают их своими соками и преданиями, а деревья – слушают. Слушают, смотрят и не вмешиваются, а если вмешиваются – не признаются. Хочешь послушать вместе с ними, заглянуть в зеркало других миров и увидеть там себя?
Сделай шаг, вот она – тропа. Сегодня ты можешь пройти по ней. Только недалеко, не дальше десятого дерева. Дальше – нехоженые тропы.

Дмитрий Самохин, Ирина Лазаренко
Сад зеркал

© Самохин Д., текст, 2019
© Лазаренко И., текст, 2019
© Иванов И., иллюстрации, 2019
© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Сад зеркал

Любой дилетант может извлечь кролика из шляпы; гений должен уметь извлекать шляпу из кролика.
Рекс Стаут

– Ваше последнее слово?
– Абракадабра.
«Престиж»

– Во, – чудом не разметав бутылки с пивом, хозяин водрузил на стол охапку мясистых щупалец. – Свежепойманные!
Со щупалец на землю капала вода, а запах у них был вяленый, острый и копчёный. Гость смотрел ошалело.
– Свеже. Пойманные, – с нажимом повторил хозяин в ответ на этот взгляд.
Гость потянулся к бутылке, долил в кружки пива. Пена весело шуршала, оседая, со щупалец бодро капала вода, собиралась в маленькие лужицы под столом.
Выпили. Закусили сыром и зелеными оливками с перчиком, которые привез гость. Потом, старательно сохраняя выражения лиц «а так и надо», взяли по свежепойманному копчёному щупальцу.
– Правда, откуда такие? – спросил гость, прожевав первый кусок.
– Из сада, вестимо, – ухмыльнулся хозяин в седые усы, откинулся на стуле и стал с прищуром смотреть в небо, изредка фукая на мух.
Они прилетали из виноградных зарослей, учуяв пролитое на стол пиво и упавшие наземь оливки с перчиком.
Гость поскреб щетину на подбородке.
– У тебя в саду пруд со встроенной коптильней, что ли? Или научная лаборатория? Что это за твари такие вообще, генетически модифицированные осьминоги с ДНК сервелата?
– Бабка твоя генетически модифицированная, – лениво огрызнулся хозяин. – С ДНК плавленого сырка. Сказал же, в саду нарвал закусь, чего прицепился?
Гость фыркнул. Хозяин неспешно доцедил пиво из кружки.
– Сказки это всё, про сад твой.
– Сказки ска-азочные, – охотно согласился повеселевший отчего-то хозяин. – Только не мои сказки, ихние они, дверевянные.
Он взял кусок сыра и принялся жевать, усмехаясь каким-то мыслям. Гость обернулся на садовые ворота – основательные, кованые, от которых уходила и почти сразу поворачивала вправо узкая тропа. Лес это вековой, а никакой не сад, хотя деревья все разные. Они ухоженные, но какие-то… не такие. Слишком уж здоровенные, мощные и ветвистые, как будто растут здесь целую вечность и еще немного.
– Дерева-дверева. Они ж у меня не просто растения, они диковинные, из неотсюда проростки, и там живут, и тут живут, и показывают всякое, и сказывают, а то и в гости зайти позволяют. Не веришь, да? Ну, так сам сходи да посмотри, а? Сегодня пущу, добрый я, потому как оливки перчёные, животы у мушек золочёные, а ночь ясная будет, с неё не убудет.
Дурацкие приговорки раздосадовали гостя: он решил, что над ним издеваются и, в общем, не то чтобы ошибся. Вовсе он не собирался лезть в этот странный сад, вот еще минуту назад – не собирался, но и за столом сидеть ему вдруг перехотелось. Да вдобавок смотрел хозяин испытующе и лукаво, хмурая же хмельная решимость требовала, чтобы взгляд собеседника был не усмешливым, а уважительным, иначе дрянь это, а не собеседник.
– Только не сворачивай с дорожки, а то деревья повыдергают ножки, – продолжал нести тарабарщину хозяин. – Смотрися в них, как в зеркало, и понимай-соображай, на носу зарубай, хоть на своём, хоть на чужом, а ток дальше десятого дерева не ходи! Дальше дремучие тропки начинаются, сгинешь-пропадешь, костей не соберешь, а я искать тебя не буду, потому как нипочему, просто не буду, и всё!
Гость, не сводя взгляда с хозяина, оторвал от «закуси» еще одно щупальце, нашарил на столе бутылку и допил пиво прямо из горла. Зажевал, отряхнул руки и решительно зашагал к воротам сада.

1. Мировое Древо
Жизнь 

Оно объединяет все планы реальности, проявления жизни и бинарные противостояния, что бы это ни означало, но самое главное в том, что Мировое Древо – не только начало и конец. Это еще и дорога.

Дмитрий Самохин 
Ишибаши

– Взгляни по сторонам. На районе опять стало неспокойно.
– О чем ты?
– А, так ты еще не в курсе. Вчера Дэнни Усатому оторвало голову, подбрось да выбрось.
– Ну, мало ли кто мог Дэнни голову оторвать. Между нами, он был еще тем хмырем, – Ник Красавчег состроил жуткую гримасу и подмигнул мне.
Меня всегда это жутко бесило. Интересно, почему его назвали Красавчиком. Уж не за его щербато-кривую морду; правда, когда он гримасничает, его лицо растягивается, меняется и становится очень даже симпатичным. Вот только чтобы прослыть Красавчиком, ему нужно постоянно паясничать, впрочем, он так и делает. Стиль жизни.
– Да на Большом Истоке в последнее время тихо и спокойно, а тут безголовый Дэнни.
– Рано или поздно пробку должно было выбить, – флегматично заявил Ник и тут же преобразился. – А чего ты так кипишуешь, Крейн?
– Не нравится мне все это, подбрось да выбрось, – признался я.
– А кому нравится? У нас давно не было ничего стоящего. Живем, как в болоте. Кредиты, проценты, ипотека, счета, покер по выходным, бар по пятницам. Ничего стоящего. А тут голова оторванная. Разве это не жизнь?
– Бред, Красавчег. Кому потребовалась голова Усатого? Ему самому не очень нравилась его голова, иначе он не носил бы такие усы.
– Верно сказал, Крейн. Усатый был дурак. Но он был наш ишибаши. Теперь нам потребуется новый ишибаши, а в городе я не вижу достойной кандидатуры, – Ник потянулся за стаканом, задел рукавом открытую бутылку с виски, уронил ее, резко дернулся и поймал в сантиметре от пола.
– А если Зиф Вертолет? – предположил я.
– Зиф на то и Вертолет, что ему уже не быть ишибаши, – возразил Красавчег.
Я тоже не удержался и налил себе виски в стакан. Присосался. Ядреная штука. Огненная вода с древесными опилками. Вот почему коренные готовы были за нее шкуру продать.
– Если не Зиф, то, может, Арти Смельчак?
– Он сейчас в Альпах, объезжает диких страусов.
– Серьезное занятие. Я бы побоялся, – признался я, допивая виски.
– Нам необходим кто-то новый. Из старожилов никто не подойдет на роль ишибаши. Нужна новая кровь. Кто у нас специалист по крови?
– Ваня Бедуин. Он постоянно в ней нуждается. Как можно жить без крови…
– Стало быть, нам придется договориться с Бедуином, чтобы он добыл нам свежака. И тогда вопрос с ишибаши будет решен, – заявил гордо Ник, и с его пальца, уставленного в небо, сорвалась искра.
– Я бы так не сказал. Еще надо все-таки выяснить, кто оторвал голову Усатому. А то повадится кто-то головы рвать, тут ни один Зеленый не поможет, – возразил я.
– Тут ты прав, Крейн, – задумался Красавчег. Из его пальца заструился дымок, словно после неудачного выстрела.
– А то как же, подбрось да выбрось. Если мы не можем обезопасить своего ишибаши, то мы расписываемся в своем бессилии. Весь наш район рухнет в тартарары, и мы вместе с ним.
Ник хмурился, кривлялся, отчего становился все красивее и красивее. Будь я бабой, давно бы на него заскочил. Он же, чертяка, этим постоянно и пользуется.
– Я предлагаю решать проблемы по мере поступления. Поэтому сначала мы поедем в «Зажигалку», попытаемся найти Бедуина и договориться. Он там постоянно обретается.
– Скажешь тоже, «Зажигалка» – любимый бар Большого Истока. Весь район там периодически зависает. Так что если Бедуин не там, то он либо в хламину ужратый и спит в своей берлоге, либо гуляет снаружи. Тогда ждать придется долго. Пока он вернется, нажрется и отоспится. Между прогулками он любит покуражиться на районе.
– Зачем ты мне это рассказываешь? Я с Бедуином с пеленок знаком. Вместе первые кренделя заделывали. Хотя Бедуин сейчас не тот. Спивается, бродяга… – с сожалением покачал головой Ник.
– Каждый выбирает свою дорогу. Раньше ты зависал с Бедуином, теперь со мной, подбрось да выбрось.
– Ты прав, Крейн. Ну что, полетели? – Красавчег с надеждой посмотрел на меня.
– Полетели.
И мы полетели.

* * *

Полет – штука весьма опасная и неоднозначная. До сих пор не могу к нему привыкнуть. Нет соприкосновения с твердой поверхностью, и все время кажется, что я никуда не лечу, а вечно падаю. Согласитесь, очень неприятное ощущение. Да и внизу живота все время жмет, словно хочется отлить. Но ведь не хочется. Я перед полетом всегда отливаю, чтобы не опозориться в воздухе. И это только личные фобии, а сколько непредвиденных опасностей может поджидать в пути! Грозовые тучи, электрические облака, перелетные птицы, неожиданно норовящие вас протаранить, да весельчак Злой, патрулирующий небо над районом и так и норовящий пошутить. Только вот шутки у него очень злые. То ветер нашлет да круговерть, то сочинит какую-нибудь страшную иллюзию, например, землю спрячет. На то он и Злой.
В небе шалит Злой, на земле озорует Зеленый. Хорошо живем!
Сегодня мы долетели без приключений. Приземлились на посадочной площадке и сразу направились в бар, занимавший первый этаж невысокого здания из серого кирпича, построенного еще в прошлом веке. В нашем районе высоких зданий нету: все по два-три этажа. Самое высокое – пятиэтажное здание районной управы – находится на другом конце Большого Истока. Я там никогда не был, а Ник Красавчег говорит, что и делать там нечего. Подальше от начальства, поближе к спокойной жизни. Тем более в управе заседает фиктивная администрация района, так сказать, для галочки и остального мира. Мы свои дела привыкли решать сами. По многим вопросам народ доверие оказывает мне и Нику, а мы стараемся не облажаться.
Бар «Зажигалка» в этот вечерний час был полон. Множество лиц, сборище всего Большого Истока, зажигательный смех, пьяная болтовня за столами, игра в карты на деньги в дальнем углу, Катька Провокация под музыку медленно раздевается у шеста. Приглушенный свет. Все, что нужно для приятного времяпрепровождения.
Владеет баром Стен Липкий, он перебрался к нам на район десять лет назад по решению суда «о принудительном выселении альтеров». Что делать… боятся они нас. Хотя иногда в карты поиграть заглядывают.
Мы пробрались сквозь толпу людей, клубящихся между столиков, к барной стойке. Сегодня смена Марка Щупальцы. Он неподвижно стоял возле кассового аппарата и наблюдал за залом сквозь громоздкие очки с большим увеличением. Водрузившись за стойку, мы потребовали угощения. Я, как всегда, бокал темного пива. Ник Красавчег решил градус не понижать и попросил виски. Если он наклюкается, мне придется в одиночку все дерьмо разгребать.

Марк заказ принял и распустил щупальца. Он продолжал изображать из себя статую, в это время пустой бокал поднялся из мойки, перелетел под пивной кран, который тут же открылся. Початая бутылка виски поднялась из бара, встала на стойку, рядом приземлился пустой стакан. Бутылка откупорилась и наплескала туда виски на два пальца. Пара кубиков льда проплыли над стойкой и упали в стакан. Наполненный до краев бокал пива встал призывно передо мной.
Марк прекрасно справляется с работой. Его невидимые щупальца вовремя и аккуратно выполняют любые заказы.
– Слышь, Марк, – отхлебнув виски, заговорил Красавчег, – ты не видел тут Ваньку Бедуина?
– Зачем вам упырь?
– Да дело одно есть. Важное, – не спешил докладывать Ник.
– Час назад видел его за столиком Димы Стекляшки. Может, до сих пор там обретается, – равнодушно сообщил Марк.
Вот что с ним такое. Вроде бы и парень популярный, но все время какой-то мерзлый. Ничем его нельзя расшевелить и оттаять. Месяц назад в его баре Громила и Барри Бульдог поссорились, разнесли заведение в щепки и камешки, а ему хоть бы хны. Даже глазом не моргнул, когда Бульдог Громилу на части рвал.
Ник залпом допил виски, подмигнул мне, мол, идти пора. Но я пока не был готов – пиво еще не кончилось, к тому же на разговор с отморозком Бедуином еще настроиться надо. Ведь у него на уме только одно – свежая кровь. Упырь, подбрось его и выбрось, что с такого взять.
Красавчег, чтобы не ждать молча, пока я с пивом управлюсь, заказал себе еще виски.
В это время двери бара распахнулись, и на пороге показался Зеленый собственной персоной. Все разговоры в зале смолкли, и лица обратились к входу. Нечастый гость – Зеленый. Он был, как обычно, навеселе и держал в руке жестяную банку «Протоки № 3». Любого другого со своим спиртным за порог выкинули бы, но с Зеленым даже Бульдог боялся связываться. Недаром тот держал весь район в ежовых рукавицах. Тех, кто с законом в ладах, Зеленый не трогал, а вот остальным, кто по темной стороне улицы любил гулять, Зеленый диктовал свои условия, и не дай Творец ослушаться. Зеленый, хоть и без охраны ходит, но никто в его сторону даже косой взгляд не бросит. Зеленый – он с самой матушкой природой в сговоре. Последний раз три года назад его пытались на слабо пощупать, так он наглеца заживо набил изнутри травой. Тот умер в страшных муках. Что говорить, его даже Обчество уважает.
Проходя мимо барной стойки, Зеленый приложил два пальца правой руки к брови и козырнул.
– Приветствую преподобного Крейна.
– И тебе того же, – пробурчал я.
– Щупальцы, мне как всегда.
– Будет сделано, Зеленый, – отозвался Марк.
Я допил пиво, попросил повторить и с полным бокалом в сопровождении Ника Красавчега отправился на поиски Бедуина.
Он, и правда, оказался за столом у Димы Стекляшки. Как всегда, Дима просвечивал, но еще не выпал окончательно в невидимость. Для этого ему требовалось еще литра три пива или торпедировать ситуацию бутылкой водки. Но настроение у Стекляшки нездоровое. Хмурится, зараза, да что-то бормочет под нос. Наверное, опять на жизнь жалуется, только вот желающих выслушать его нет. Ванька Бедуин сидит напротив. Сухощавый, лысоватый, лет за сорок и бледный, точно из него всю кровь выкачали и заменили молоком. Видно, давно на свободу не ходил. После прогулки он обычно возвращается сытым и красномордым. Что поделать, упырь!
Я приземлился за стол по левую руку от Бедуина. Ник Красавчег – по правую.
Ване наше появление не понравилось, но он смолчал. Булькнул в нутро рюмаху водки, закусил бутербродиком черного хлеба с полукопченой колбасой и жадно зевнул.
– Чего надо?
– А надо нам, Ванюша, самую малость. Пригони нам со свободы свежего человечка. Ты же слышал, что произошло с Усатым, – ласково так произнес Ник, словно в постель его уговаривал. Тьфу, мерзость какая.
– Здесь все слышали, что мы без ишибаши остались. Но я тут при чем?
– Ваня, не строй из себя жалкого поца. Только ты на свободу как к себе в сортир ходишь. Только тебя при возвращении не обыскивают до ануса. Только ты знаешь тайные норы. Стало быть, кто, как не ты, может достать нам свежего человечка, – медленно произнес я.
Так и думал, что он сначала заартачится. Цену себе набивает, скотина. Давно пора ему осиновый кол в сердце вогнать, зараза жадная.
– В последнее время на волю ходить сложнее стало. Пасут нас по обе стороны забора, – задумчиво произнес Бедуин.
– Пасут-то пасут, только все равно норы не закопали. А то закроют проход, стоит только Зеленому и Злому шепнуть. Тогда совсем голодная амба придет, – намекнул Красавчег.
– Ну, нельзя же так, – разнылся Бедуин, сильно испугавшись голодной амбы. – Я же ничего никому плохого не делал.
– Плохого нет. Только не по доброте твоей душевной, а потому что наша кровь для тебя – гадость ядовитая. А так, я уверен, ты давно бы всем нам горла поперегрызал. Так что не строй из себя мать Терезу, а добудь нам человечка, – отрезал я его хныканья. – Ты когда на ту сторону идешь?
– Через два дня собирался.
– Сегодня ночью надо! – приказал Красавчег.
– Но я не могу! Я выпил! Засыплюсь на первой же трубе, – опять расхныкался Бедуин.
– Это твои проблемы, болезный. Идешь на волю сегодня. Завтра нам нужен человек. К пяти вечера. Приведешь в Храм, – распорядился я.
– Хорошо, преподобный Крейн, – смирился со своей участью Бедуин.
– И смотри там, чтобы без шуток и выкрутасов, – предупредил Красавчег.
Больше нам нечего делать за столиком. Да и Стеклышко начал нервничать, мерцал, то становился абсолютно прозрачным, то набирал плотность, цвет и объем. Чего доброго, протрезвеет окончательно, а у трезвого Димона прескверный характер: ворчит постоянно и занудничает, словно старый дед. И ведь что самое неприятное, собака, всех нас переживет. Он когда становится стеклянным, молодеет. Так что либо от него все спиртное прятать да на сухой паек сажать, либо запереть где- нибудь в тюремном подвале до самой старости, чтобы ни капли в рот не попало. Первый способ пробовали, только Димон быстро прекратил непотребство. Когда друзья-товарищи за ним перестали наблюдать, добрался до бутылки и омолодился. Так что теперь только пожизненное осталось. Но пока терпим и жалеем.
Вернувшись к барной стойке, Красавчег стукнул рюмкой и попросил счет. Я попытался дотянуться до бумажника, но Ник настоял, что за все заплатит сам.
– Куда мы теперь? – спросил он.
– Надо бы проверить место преступления. Может, остались следы. Завтра у нас будет новый ишибаши, но за старого надо отплатить, а то и новый долго не проживет, подбрось да выбрось, – предложил я.
– Верно говоришь, – согласился Ник.
– Где Дэнни голову оторвали?
– В районе Вилки. Тут недалеко.
– Я знаю. Пешком пройдемся.
Мы покинули «Зажигалку». Зеленый добавил градуса и уже пытал взявшимися из воздуха тугими лианами нашего добряка-библиотекаря, Цера Хаоса.

* * *

– А ты Усатого хорошо знал? – неожиданно спросил меня Ник.
Мы находились в двух шагах от Вилки. Так назывался район, где Петровский проспект (одно только название, жалкая грязная улочка) раздваивался и обтекал двухэтажное здание. На первом этаже находился супермаркет «Вилка», где даже ночью, несмотря на запрет властей, можно было купить любое спиртное, второй этаж занимал известный всем бордель «По-пластунски», замаскированный под оружейный магазин. Официально бордельная деятельность была запрещена в стране. Общие законы Большой земли распространялись и на Большой Исток. Поэтому приходилось маскироваться, чтобы проверяющие комиссии, не знакомые с нашей топонимикой, ничего не заподозрили. А так мы всегда живем по своим внутренним законам.
– По работе часто приходилось общаться. Он приходил ко мне, – задумчиво произнес я, вспоминая Дэнни.
Усатого привел три года назад Бедуин, когда прежний ишибаши умер от старости. Ему было сорок четыре года. Что поделать, ишибаши в Большом Истоке долго не живут. Дэнни тогда был совсем молодым пареньком, и тридцати еще не было. Усов он тогда не носил. На свободе бродяжничал и подрабатывал разнорабочим, где что прикажут. Мы предложили ему отличный контракт. Если прослужит десять лет на районе и не умрет от старости, то выйдет на свободу богатым человеком. Впрочем, кое о чем мы умолчали. Мало кому довелось дожить до конца контракта…
Усатый был веселым, беззаботным парнем. Любил жизнь отчаянно. Часто зависал в «Зажигалке», был душой любой компании. И его все любили. Кто же мог убить его? Еще и настолько зверским способом. Тут подумать надо.
– Вот здесь ему и оторвали голову, – Ник показал в сторону фонарного столба.
– Когда это случилось?
– Ночью. Часа в три. Карма сейчас занимается телом. Отчет будет готов к пятнице.
Карма наш судмедэксперт, чудная и суровая женщина.
– Что ишибаши мог делать в три часа ночи под этим фонарем? – задался я законным вопросом.
– Может, за опохмелом ходил? – предположил Красавчег.
– Или к девицам заглядывал, – выдал я свою версию. – Но сначала заглянем в «Вилку», может, они что и знают.
Мы заглянули, впрочем, это нам ничего не дало. В «Вилке» никто не видел Дэнни. Он к ним накануне не заходил. Стало быть, вариант только один – идти в заведение «По-пластунски». Вероятно, им что-то известно.
Давно я не заглядывал к веселым девчонкам, с тех пор, как принял сан. Да и с моими способностями не по борделям разгуливать. Я каждого человека вижу как на ладони. Какое тут удовольствие, если я буду знать, о чем размышляет партнер во время процесса.
Поднявшись на второй этаж, мы вошли в оружейный магазин. Не обращая внимания на колюще-режущие и огнестрельные игрушки, прошли во внутреннее помещение. Продавец Коля нас, казалось, и не заметил. Узкий коридор, и мы оказались у стойки администратора. Полуголая девица мирно дремала в кресле и не обратила на наше появление внимания, пока Ник не плюхнулся в кресло рядом и не состроил одну из своих обаятельных рож.
– Что вам надо, господа? – спросила тут же проснувшаяся девица, обращаясь к Нику. Потом она заметила меня и разом поскучнела. Преподобный Крейн редкий гость в заведениях подобного типа.
– Убили Усатого Дэнни. Вот хотели бы узнать, не появлялся ли он у вас вчера? – спросил, отвлекая девушку на себя, Красавчег.
– Да, он был у нас.
– С кем отдыхал?
– С Натой Рыжей. Он у нее последнее время зависает, – с готовностью доложила девушка.
– И что, он у вас частый гость? – спросил я.
Девушка отчего-то смутилась, но все же ответила:
– Да уж… Постоянный. Почти всех перепробовал. Только он подолгу зависает то с одной, то с другой, а в последнее время – с Натой.
Я знаю всех жителей Большого Истока. За долгие годы служения через Храм прошли многие, но сотрудницы увеселительного заведения редко заглядывали ко мне. Предпочитали заботу о душе отложить на потом. Но Нату Рыжую я знал. Вполне приличная девушка, ничем особо не отличающаяся, кроме того, что характер у нее взрывной. Уж если припекло, может воспламенить даже молоко. Но девушка добрая, голову Усатому оторвать не могла. Хотя разгадка этого преступления лежит именно в заведении, чувствовал я.
– Мы можем поговорить с Натой?
– Подождите, я спрошу Мамашу Змею.
Конечно, такие дела самостоятельно не решаются. Девушка вскочила с кресла и, подрагивая грудями, упорхнула за портьеру.
Ждать пришлось недолго. Вскоре появилась Мамаша Змея. Дородная женщина в возрасте, раскрашенная, словно балаганный индеец, разодетая в искусственные меха. На груди массивные стеклянные бусы.
– Чем могу вам помочь, преподобный Крейн?
– Я хотел бы поговорить с Натой Рыжей.
– Отчего же не поговорить. Поговорить – это завсегда пожалуйста! – засуетилась Мамаша. – Следуйте за мной.
Она привела нас в маленькую комнатку с диванчиком, стеклянным столиком, на котором лежал незаконченный пасьянс, и двумя креслами.
– Подождите здесь, – попросила Мамаша, потом заметила пасьянс и зашипела как змея. – Вот Касси зараза, опять свое гадание оставила! Будет срать и не убирать, запрещу ей подрабатывать!
Я скривился. По выражению моего лица Мамаша догадалась, что мне неприятно выслушивать подробности, поспешно извинилась и покинула комнату.
Она больше не возвращалась. Ната Рыжая пришла сама. Девице хватило ума нарядиться в более строгую одежду, чем обычно: видно, предупредили, что ее ждет священник.
– Добрый вечер, преподобный, – поздоровалась она.
– И тебе добрый, – кивнул я ей в ответ. Ник осклабился, превращаясь в красавчика. Ната его узнала, видно, приходилось раньше зависать с Красавчегом.
– Что потребовалось преподобному и шерифу от меня? – спросила девушка.
– Ты слышала, что Дэнни Усатому голову оторвали? – спросил я.
– Да. Какой ужас… Жалко парня. Кто мог поднять руку на ишибаши?
Ната Рыжая скуксилась, того и гляди заплачет. Я взглянул на нее своим особым взглядом и удивился: надо же, не врёт. Ее чувства были искренними. Ната и вправду была очень расстроена смертью ишибаши.
– Это мы и хотим выяснить. И ты должна нам помочь. Расскажи, как прошел вчера вечер с Дэнни, – ласково попросил Ник Красавчег.
Девушка рассказала. Слава Творцу, опустила подробности, видно, из уважения ко мне. Во время ее рассказа я почувствовал озарение. Кажется, я знаю, кто мог убить Дэнни! Только все это выглядело очень неубедительно… Если бы он был одним из нас, то никаких сомнений. Но он был ишибаши, а на ишибаши грех руку поднимать.
– А кто до тебя встречался с Дэнни? – спросил я, когда девушка закончила свой рассказ.
– Катька Злючка.
– Долго они встречались?
– Несколько месяцев.
– А до этого? – поинтересовался я.
– Кажется, Нелли. Просто Нелли.
– И с ней он встречался несколько месяцев? – предположил я.
– Да.
– Интересно. А с тобой Дэнни встречался не так давно. сколько, как ты думаешь, мог продлиться ваш роман?
Девушка взглянула на меня с вызовом.
– Он говорил, что я у него последняя. И больше никого не будет. Мы навсегда вместе.
Она верила себе. Я видел это своим особым зрением.
– У нас больше нет вопросов. Позови, пожалуйста, Мамашу Змею, – попросил я.

* * *

Мне раньше никогда не доводилось вести такие необычные дела. На нашем районе часто возникают разногласия, на то уж он и Большой Исток. То Зеленый что-нибудь отчебучит, построит новичков и начнет учить их уму-разуму, или возьмет в заложники клиентов «Первого городского банка», требуя «свободу! равенство! братство!». То Бульдог с Громилой опять сойдутся в неравном поединке, оставляя после себя руины. То Злой спустится на землю, засядет в каком-нибудь баре да после пары-тройки бутылок возомнит, что люди на него косо смотрят и все его ненавидят, после чего начнет отчаянно мстить человечеству. Да мало ли что у нас на районе случается. Все мы люди, все мы человеки. Потому и проблем, и разногласий у нас море, ничуть не меньше, чем у свободных. Только вот никто раньше не покушался на ишибаши. Он для нас священный символ, неприкосновенный и почитаемый, не дающий забыть никому из нас, кто мы такие и откуда вышли.
Мы не стали откладывать суд и назначили его на следующий день после визита в веселое заведение Мамаши Змеи. Ник Красавчег арестовал преступника и продержал его под замком до поры до времени.
По традиции, суд должен был проходить в здании Храма. Мы назначили его на полдень, но за полчаса до срока в зал стали стекаться люди со всех концов Большого Истока. Никогда еще ни одно заседание не собирало такого количества зрителей. Как же! Мы собирались судить убийцу ишибаши. Все были потрясены трагическим событием. Многие до сих пор не могли прийти в себя. Ну да ладно… К вечеру все будет улажено. Ваня Бедуин приведет нового ишибаши, но пока народ чувствовал себя очень неуверенно. Мы должны были показать, что никто не уйдет безнаказанным. За убийство ишибаши полагалась смертная казнь, и будьте уверены, мы казнили бы даже самого Кощея Бессмертного. К тому же далеко ходить не надо: он живет на улице Мансурова, в трех кварталах от Храма. Тихий, мирный беззубый старичок. Увидишь его и не поверишь, что когда-то он был злодеем, каких свет не видывал.
В полдень все скамьи Храма были заполнены народом. Люди даже стояли на хорах и в проходах. По моему распоряжению двери Храма закрыли. Теперь до вынесения приговора их не откроют. А дело нам предстояло непростое, не всё в нём так однозначно…
Кресло судьи занял Илья Гром, старый аптекарь с Сокольницкой улицы. Уже одно это событие вызвало волну возмущения. Обычно кресло занимал я. Все привыкли, что судья – преподобный Крейн. А тут такая замена. Но я не мог рассматривать это дело. Потому что разобрался в нем до конца и теперь должен был донести свое видение проблемы до каждого сидящего в зале. Я вызвался быть адвокатом.
Я занял стол напротив судьи, рядом приземлился Ник Красавчег, представлявший сторону обвинения. Он тут же подвинулся ко мне поближе и шепотом спросил:
– Ты точно уверен в том, что делаешь?
– Безусловно, подбрось да выбрось, – ответил я.
Громила и Бульдог ввели подсудимого. Вернее, подсудимую: Катю Злючку из заведения Мамаши Змеи. Та тоже здесь присутствовала и должна была выступать в роли свидетеля. Злючку засадили в зарешеченную клетку позади меня и заперли. Хотя, если она разозлится, то и стальные прутья девчонку не удержат. Голову Дэнни Усатому она оторвала с легкостью, словно спелый помидор с ветки.
Началось заседание. Сначала выступил Ник Красавчег, предоставил судье и всей почтенной публике, собравшейся в зале, факты, собранные нами. Дэнни Усатый посетил заведение «По-пластунски», покинул его в три часа ночи, но далеко не ушел. Возле супермаркета «Вилка» его встретила Катя Злючка и оторвала голову. Свидетелей при этом не было, но преподобный Крейн может под присягой подтвердить, что все происходило именно так. Как известно, от преподобного Крейна ничего не утаить, он видит человека насквозь. Пришлось подниматься и свидетельствовать, что да, именно так. Вижу насквозь, убила Злючка.
В зале поднялся шум. Кричали с мест:
– Чего ее судить! И так все ясно!
– Смерть ей!
– Казнить за ишибаши!..
Я поднял руку над головой, призывая людей успокоиться, но они не вняли мне. Тогда Ник Красавчег пустил из пальца файербол, который взорвался под потолком и рассыпался миллионом искр на окружающих.
– Призываю к спокойствию, – ударил судейским молоточком себе по пальцу Илья Гром.
Народ затих, но не успокоился.
Красавчег вызвал и допросил свидетелей: сперва Мамашу Змею, Нату Рыжую и Нелли, затем Диму Стекляшку, Марка Щупальцы и Громилу, в компании которых Дэнни Усатый часто напивался. На закуску выступил небритый Зеленый. Он громогласно заявил с трибуны, что Усатый ему никогда не нравился, да и человек он был говно, но справедливость должна восторжествовать, а преступника надо казнить, ведь нельзя же так, в самом деле.
Я взял слово последним и обратился с вопросом к Кате Злючке:
– Какие чувства вы испытывали к Дэнни Усатому?
Злючка задумалась. Видно, не хотела отвечать, но все же переборола себя.
– Я его любила.
– Когда Дэнни встречался с вами, какими словами он характеризовал ваши отношения?
– Что всегда будет со мной. Ему никто больше не нужен, – смело произнесла Злючка.
– А его не смущало место, в котором вы работали? – уточнил я.
– Когда мы имеем постоянного клиента, то больше ни с кем не встречаемся.
– И что произошло потом?
– Он ушел к Натке Рыжей… зараза, – Злючка с трудом удержалась от фразы позабористее.
– Вы можете сказать, что убили Дэнни Усатого из ревности? – спросил я.
– Протестую! – подскочил со своего места Ник Красавчег. – В вопросе содержится ответ. Это недопустимо.
– Протест принят, – согласился Илья Гром. Но Катя Злючка всё же ответила:
– Да, я убила его из ревности.
Этого свидетельства мне не хватало для завершения картины преступления.
Настала пора заключительной речи. Первым выступал обвинитель. Ник Красавчег заявлял, что вина подсудимой доказана, и требовал для нее смертного приговора. В обычном мире на свободе казнить Катю Злючку, наделенную сверхчеловеческой силой, было бы очень трудно. Она любую стальную решетку разогнет, бетонную стену разрушит, взвод охранников уложит. У нас же на такой случай есть Тони Палач. Он справится с любым. На то он и Палач.
– Мы не такие, как все, – начал я свою речь. – Обычные люди боятся нас, поэтому любого человека, наделенного сверхчеловеческими талантами, они вычисляют и ссылают к нам на район. Большой Исток – это гетто для сверхлюдей, для таких, как мы. Нас отделили от остального человечества непреодолимым барьером, и они спокойны, потому что мы далеко. Хорошо и нам, потому что мы живем в мире и понимании друг с другом. И никто не говорит нам, что мы уроды, выродки или мутанты. Когда-нибудь все человечество станет «альтерами». Быть может, мы новая ступень эволюции. А пока мы просто хотим жить. Кто для нас ишибаши? Священный символ, объект поклонения. Ишибаши – это обыкновенный человек. Такой, как все те люди, что живут за стеной, на свободе. Зачем нам нужен ишибаши? Один простой человек среди тысячи мутантов? Чтобы мы не забыли, кто мы такие. Потому что в среде, где сверхспособности – норма, люди воспринимают их как нечто само собой разумеющееся и перестают помнить, что для остального мира они мутанты. Ишибаши не дает нам забыть нашу природу и нашу ступень на лестнице эволюции, которая находится чуть выше, чем место homo sapiens. Именно поэтому мы приводим в Большой Исток одного простого человека, заключаем с ним контракт и позволяем ему жить среди нас. Мы платим ему солидные деньги за то, чтобы чувствовать свою особенность и видеть то, какими мы уже никогда не станем… Поэтому ишибаши священен для нас, и его убийство карается смертной казнью.
В горле пересохло. Я сделал паузу, налил себе стакан чистой воды и выпил. Люди в зале молчали и ждали продолжения моей речи.
– Убит Дэнни Усатый. Убит наш ишибаши. Его убила Катя Злючка. И вроде бы все ясно и понятно. Но давайте взглянем на эту проблему с разных сторон. Кто для нас был Дэнни Усатый? Друг, собутыльник, сосед. Он всегда был среди нас и повсюду. Никто и помыслить не мог ни одного мероприятия без участия Дэнни Усатого. А теперь давайте вспомним, как мы относились к предыдущим ишибаши. Мы сторонились их, мы держались от них подальше. Никому бы и в голову не пришло пригласить ишибаши вечером в пятницу в «Зажигалку» пропустить по кружечке пивка! По сути, предыдущие ишибаши проживали свою жизнь изгоями. Они ни в чем не нуждались, могли даже обеспечить безбедную жизнь своим семьям на свободе, но сами были обречены на одиночество в Большом Истоке. Дэнни Усатый, наоборот, пользовался огромной популярностью. Подбрось да выбрось, он перепробовал всех девчонок в заведении Мамаши Змеи, и каждая была в него влюблена. Но почему? И вот тут напрашивается единственный ответ. Когда я понял это, первым делом отправился в морг. Как вы знаете, я вижу человека насквозь, будь он альтер или ишибаши, без разницы. Но тут мне пришлось работать с трупом. И мне удалось разговорить мертвеца. И я убедился в верности своей догадки: Дэнни Усатый не был ишибаши. Он был одним из нас. Он был альтером.
В зале поднялся невыносимый шум. Я чувствовал, как сотни глаз буравят мне спину. Даже Ник Красавчег уставился на меня так, словно подозревал, что тело преподобного Крейна захватили враждебные инопланетяне.
– Призываю зал к порядку! – вновь лупанул судейским молоточком себе по пальцу Илья Гром, но его никто не слышал.
Ник Красавчег применил свой коронный метод – запустил файербол к потолку. Придется вечером вызывать Сэма Паука, чтобы он помыл потолок, а то Ник его совсем закоптил огненными шарами.
Постепенно зал успокоился, и я продолжил речь.
– Да. Вы не ослышались. Я утверждаю, что Дэнни Усатый был альтером. Когда Ваня Бедуин привел его к нам на район, он был типичным ишибаши, в этом нет никаких сомнений. Я сам осматривал его. Но общение с нами разбудило в нем спящие способности, которые в обычном мире, на свободе, могли бы вообще не проявиться. Я прямо-таки слышу, как вы спрашиваете, что это за способности такие. И я отвечу вам. Подбрось да выбрось, он умел располагать к себе людей. С первого же слова он заставлял собеседника проникнуться симпатией к нему, заставлял доверять себе, влюблял в себя. Я могу прочитать человека, внушить ему какие-то мысли, но это все будет чужеродным. Дэнни пробуждал чувства. Для свободных людей – страшная способность. Вот поэтому он влюбил в себя всех девчонок Мамаши Змеи. Вот поэтому он всегда был желанным гостем за каждым столом в «Зажигалке», любой из нас был рад распить с ним бутылочку пива. Он был нашим другом. И теперь я снова задаю вопрос: виновна ли Катя Злючка в убийстве Дэнни Усатого? И да, и нет. Она убила, факт. Но убила под воздействием его же чар. Это смягчающее обстоятельство. И что очень важно – она не убивала ишибаши. Я все сказал, подбрось да выбрось.
Опустившись в кресло, я наслаждался тишиной, повисшей в зале. Налил себе стакан воды, выпил и посмотрел на Ника Красавчега. Он был ошеломлен услышанным. Такого в нашей практике еще не было… Оставалось только дождаться приговора суда, а потом можно было и в «Зажигалку» закатиться, чтобы как следует выпить.
Илья Гром не тянул с приговором. Катю Злючку осудили. Правда, дали всего два года в Доме Покоя. Все лучше, чем смертная казнь за убийство ишибаши. Последние часы она прощалась с жизнью, а теперь ее ждали два года небытия в Доме Покоя. Хороший обмен. Выгодная сделка. Злючка была просто счастлива.
Зал встретил приговор судьи Грома приветственным гулом.
– Ну что, еще одна наша маленькая победа? – спросил Ник и состроил обаятельную гримасу.
– Несомненно, подбрось да выбрось, – сказал я.
К вечеру этого дня Ваня Бедуин привел нам нового ишибаши.

Ирина Лазаренко 
Где твои корни, древ-ний?

Если кто не знает, люди – бесхвостые и гладкокожие. У них нет ни гребня на голове, ни перепонок между пальцами, тонкая кожа похожа по цвету на мясо печёной рыбы, лица – плоские, на них растут волосы, а телом люди широки, коротконоги и неповоротливы.
– Ты выбрал хороший клинок, древ-ний, – говорит мне человек-торговец.
Говорит и накручивает ус на палец, не иначе как прикидывая, сколько сможет содрать с меня за этот меч, и готовясь до хрипоты держаться за назначенную цену. Видел я таких важных, хех, на болоте их черепушки грудами сложены.
Меч хорош, меч очень хорош. Он длиннее и шире, чем те клинки, что люди делают для себя, но с широким долом и лёгкий, как листья ульмы, в которых запекают рыбу. Широкая гарда, длинная рукоять, навершие в виде гриба-боровика. К мечу полагаются ножны с «птичкой» для наконечника, обшитые изнутри коротким мехом неизвестного мне зверя. Ножны вкусно пахнут кожей.
– Древ-ний с мечом. А я уж думал, никогда такого не увижу, – говорит торговец, и в голосе его я слышу настоящий интерес, живой.
Люди привозят в Озёрный край много утвари, много наконечников для копий и стрел, но почти не возят мечей, потому что древ-ние редко пользуются ими. Еще реже люди привозят мечи, сделанные под нашу руку, и у меня чешуя на хвосте становится дыбом, когда я думаю, сколько торговец может потребовать за этот клинок. Но выпускать его из рук я не намерен.
Я собираюсь обучиться мечному бою и принести своему семейству голову агонга. Эту тварь не всякий древний стрелами и копьями уложит, а уж в ближнем-то бою… Но у меня свои счёты к агонгам, к тому же я собираюсь стать лучшим среди молодых воинов семейства, лучше, чем Джа’кейрус. И это мне, а не ему, должны достаться Дар-Тэя и самая большая озёрная запруда у корней Древа!
– Не на продажу меч-то берешь, – мелко кивая, говорит торговец. – И не для цацок.
Я перехватываю рукоять двумя руками, покрепче упираюсь пятками в землю, как учил Паджитус Наставник. Замах и удар, уход и укол, разворот и. тут я сбиваюсь, как всегда, и с досады хлещу хвостом по траве.
– Две склянки рыбьего жира, двадцать листов ульмы и ковш икры, – решает торговец, – и чтоб икра была хорошо просоленной. Я проверю.
Я киваю и жду еще немного, но человек больше ничего не добавляет.
Адития Старейшая говорит, на заре сейчашнего мира, когда древ-ние были сильны, мы позволили людям жить лишь для того, чтобы обрабатывать металл. Самим нам негоже было браться за такой тяжелый труд, а орки уже были заняты земледельем и разведением скота.
Никто, кроме людей, не может привезти сюда меч, и я едва пережил зиму, дожидаясь, пока торговцы потянутся через Озёрный край. Всю зиму я тревожился, что их пути могут измениться, что они не придут, что у них не найдется подходящих клинков, или у меня не хватит товаров на обмен.
О Древо, ну и почему я теперь не прыгаю от радости?
– Это недорого, – говорю я. – Почему ты просишь такую цену за хороший меч, что скрываешь?
– Ничего, – он пожимает плечами. – Но в твоих движениях я узнаю начальную выучку Паджитуса, а я не очень- то обожаю Паджитуса: у него скверный характер, тяжелый взгляд и талант сбивать цену. А ты, как следует из твоей ловкости, доставишь ему кучу хлопот. Потому я отдаю тебе меч не задорого.
Я вовремя вспоминаю, что бить торговцев нельзя, а когда я наконец придумываю хороший ответ на его слова, он уже не обращает на меня внимания и приветственно машет другим древ-ним, которые идут по тропе. Среди них есть малышня, и человек достает сладкие хрустяшки на палочках: малышня прибежит на их запах, а следом подойдут старшие.
Много-много древ-них стягивается к поляне, где остановились люди со своим товаром, я-то пришел сюда одним из первых, на рассвете. И теперь, когда самая торговля только начинается, я иду обратно к своему Древу, прижимая к груди ножны с мечом и вежливо кивая знакомым семействам.

* * *

– Мне нужно бежать, – весело говорит Дар-Тэя и пытается выдернуть руку из моей ладони, но едет ногами по влажной прибрежной траве и хохочет.
– Нет, не нужно – отвечаю я, обвиваю её колени хвостом, и в горле у меня сладко трепещет что-то.
Дар-Тэя смеётся, но тут же становится серьёзной и отстраняется – кажется, ей правда нужно бежать.
– Пусти, Тимд’жи! Мне надо! Меня Адития просила!
Я тут же убираю хвост с ее коленей и выпускаю руку, хотя не очень-то легко отпустить руку с такими нежными межпальцевыми перепонками. Но Адития Старейшая – это серьезно, даже серьезней, чем моя радость от нового меча, которой я едва успел поделиться с Дар-Тэей.
– Адития велела купить такие тонкие кусочки металла, – скороговоркой поясняет она, суетливо поправляя ожерелье и поясок, и ракушки на них восхитительно и призывно постукивают. – Такие кусочки. Тонкие и колются.
– Иглы, – говорю я.
Дар-Тэя фыркает.
– Никакие не иглы. Я же говорю, они из металла, тонкие, чтобы только колоть, а не шить!
– Зачем Адитии что-то колоть?
– Она хочет лечить гниль, – Дар-Тэя озабоченно морщит лоб, и чешуя на её лице переливается на солнце – тёмно-зелёным, сочно-желтым и почти чёрным в тех местах, где получаются складки. – Я тебе потом расскажу, ладно? Мне бежать надо.
И она в самом деле убегает, очень быстро, длинными прыжками, сильно размахивая хвостом, под стук ракушек на поясе. Трава под её ногами приминается и тут же выпрямляется снова, и в воздухе веет её свежей горечью.
Ерунда какая-то. Гниль костей, которая убивает нашу малышню и стариков, а иногда даже выкашивает целые семейства вместе с Древами – её нельзя вылечить, это все знают. При чём тут иглы из металла?
– Тимд’жи! – кричит откуда-то невидимый Паджитус, и я верчу головой, пытаясь понять, куда мне сейчас нужно будет мчаться. – Тимд’жи, тащи сюда свой хвост, или мы без тебя пойдем!
Справа, со стороны болот. Значит, сегодня тренируемся на склизких брёвнах, а кто свалится – будет весь вечер выскребать тину из-под чешуи. И Джа’кейрус наверняка постарается сделать всё, чтобы с бревна упал я. Нет уж, такого унижения я терпеть не намерен, а вечером собираюсь плавать в озере под корнями Древа. Вместе с Дар-Тэей, если она сегодня предпочтёт меня, а не Джа’кейруса… и я могу этому поспособствовать, уронив с бревна его – пусть отмывает болотную грязь в ручье на опушке!
… но зачем Адитии металлические иглы, как она собирается лечить ими гниль костей и, что самое непонятное: y кого  она собирается лечить гниль?

* * *

Мой черед ловить рыбу пришёл много-много дней спустя, и, хотя сбитая очередь выглядела цепочкой случайностей, я был уверен, что тут не обошлось без козней Джа’кейруса. Он хитер до ужаса, у меня просто слов не хватает, чтобы выразить свою досаду на его увертки, и собственной хитрости у меня тоже не хватает, чтобы ему противостоять. Бить же со-родичей по головам можно не в какой попало день, потому обычно мне приходится терпеть его явные козни, догадываться о тайных, скрипеть зубами и ждать начала лета, когда придет пора воинских состязаний.
Другие со-родичи из нашего семейства и от других Древ тоже будут состязаться между собой: за самые сильные взрослые имена, за самых красивых женщин, за хорошие места на родовых озёрах. Но едва ли между кем- то еще будет такое отчаянное противостояние, как между мной и Джа’кейрусом. Ведь мы оба получили право бороться за прекрасную Дар-Тэю, причём я, как говорит Джа’кейрус, «вмешался на ровном месте и всё испортил». В чем-то он прав: как понятно из имени, моим годом взрослости должен стать следующий, но воинов осталось мало, потому многих древ-них допускают до состязаний раньше. Однако женщин нам пока не положено, если только сами они не выбрали нас. Дар-Тэя же выбрала меня, причем уже после того, как выбирала Джа’кейруса. Мягко говоря, он расстроился, и сбитая очередь рыбалки – самая мелкая из пакостей, которые мне теперь доводится терпеть.
– Тимд’жи! – окликают меня, когда я уже готов оттолкнуть лодку от берега.
Голос Адитии Старейшей я узнаю из десяти десятков других голосов, как любой другой древ-ний узнает голос своего Старейшего со-родича.
Адития выходит из густых папоротников у берега, словно нарочно меня там поджидала… Что за глупость приходит мне в голову, зачем ей прятаться, от кого? У Старейшей очень озабоченный вид. Она теперь всё время посвящает придумыванию составов от гнили, я знаю это от Дар-Тэи, и знаю, что все придумки безуспешны, хотя непонятно, на ком Адития их проверяет. Нас обоих всё это тревожит, но не слишком – никто из со-родичей до сих пор не умер, и ни на ком нет признаков болезни, значит, волноваться вроде как не о чем. Вроде как.
Я иду навстречу, почтительно склоняюсь перед Старейшей, и она тут же ласково касается моего плеча, позволяя поднять взгляд. У неё яркие глаза, совсем молодые и желтые, прямо как у Дар-Тэи, и стан Адитии силён и жилист. Однако ей много десятков лет, о чём явственно говорят её имя, краснота чешуи и зубы, сточенные почти до корней.
– Я хочу просить тебя об услуге, Тимд’жи.
Я снова почтительно склоняю голову. Адития говорит «просить», но кто может отказать Старейшему сородичу, который слышит течение соков родового Древа?
– Мне требуется донный ревун, – говорит она спокойно, и я едва не отшатываюсь, с губ моих срывается удивленное восклицание, но тут же я делаю короткий вдох, отсекая собственную растерянность, и отвечаю:
– Я принесу тебе донного ревуна.
Адития кивает, внимательно вглядывается в мое лицо и, наверное, видит там что-то, не очень её вдохновляющее, потому что говорит:
– Ты должен вести себя сдержанней, Тимд’жи. И я не хочу, чтобы кто-либо узнал о ревуне. Даже Дар-Тэя.
Снова склоняю голову. Конечно, я бы рассказал Дар- Тэе! Она же рассказывает мне о том, сколько возится Адития с составом от гнили, сколько раз она уже меняла этот состав и как загоняла Дар-Тэю – у неё от недосыпания даже чешуя поблекла, и плавать в озере по вечерам ей не хотелось. Из-за этого и я, и Джа’кейрус были раздосадованы, и мне временами даже казалось, что эта досада нас сближает, что было, разумеется, омерзительно.
Не знаю, почему Адития не взяла себе в помощницы еще кого-нибудь, кроме Дар-Тэи. Наше Древо не из самых плодовитых, но и не иссыхает, на берегах родового озера кроме самой Адитии живет восемь взрослых и почти взрослых древ-них, трое стариков и двое малышей.
Раньше наша семья была большой, но недавно выдались сразу три трудных года подряд, когда в лесах и на болотах было голодно, и в Озёрный край повадились приходить агонги и прыгучие грызли. Даже мохнолапые ящеры приходили, хотя они нам почти родичи, но родство родством, а голод – голодом. Однажды ночью из-под земли вылез зубатый ползун длиной с лодку, и крик поднялся такой, что переполошились все древние семейства на этом берегу. Но хуже всех были агонги, гроза Озёрного края. Агонг – зверь не слишком большой, но мощный и быстрый как не знаю кто, у него страшные когти и зубы длиной с ладонь да складчатая меховая шкура, которую не так легко проткнуть. Эта тварь быстро бегает, лазает по деревьям, неплохо плавает и даже ныряет, разве что, хвала Древу, не летает. Живут агонги малыми семьями по двое-трое штук, в голодные годы сбиваются в стаи побольше. Вот после набегов таких стай у нас и осталось только два воина, и один из них – брюзга Паджитус, а он тренировать умеет куда лучше, чем сражаться. Остальные воины ушли питать соки небесного Древа, и мои родители ушли тогда же, и родители Дар- Тэи, и многие другие.
Однако мы не жалуемся. Многим другим семействам Озёрного края еще хуже, некоторых вообще не стало, и Древа их высохли и упали, чтобы когда-нибудь дать место новым росткам.
Последние два года выдались спокойными и сытыми, однако со-родичи были очень рады, что в этом году сразу три древ-них станут воинами. А я буду самым лучшим из них, ведь я очень много тренируюсь с мечом, так что больше не сбиваюсь и не спотыкаюсь, моё тело становится всё крепче и послушней, оттачивается тренировками, как клинок. Даже Паджитус меня одобряет… то есть вслух он говорит «Ты не совсем безнадежен, Тимд’жи», но все знают, что такие слова из уст Паджитуса – почти признание в любви, и едва ли даже его женщина слышала что-нибудь более нежное.
– Я никому не скажу о ревуне, – послушно отвечаю я, и Адития, кивнув, пропадает в высоких папоротниках. Мне кажется, её движения были слишком быстрыми. почти суетливыми, если такое можно говорить о Старейшей.
Мы, древ-ние, не любим суетиться попусту, «на будущее», потому что тогда суеты станет слишком много и никакого будущего не случится вовсе. Но мы говорим так: если судьба окунает тебя мордой в грязь – ныряй поглубже: как знать, что найдется на дне? И, мне думается, в этой истории с гнилью Адития как раз ныряет. Только непонятно, куда и почему, раз ни на ней самой, ни на ком из со-родичей нет знаков болезни. Но как еще можно понимать настойчивость Старейшей?
Я иду к реке с похолодевшим от волнения хвостом. Чешуя прижимается к шее так плотно, что приходится помотать головой, расслабляя мышцы. Если ревун порвёт меня слишком сильно, то у семейства в этом году будут только два новых воина – помереть я не помру, но участвовать в состязаниях этого года не сумею. Донные ревуны не опасны – пока ты не трогаешь их, но мало кто из потрогавших остался доволен ощущениями, а некоторые так и вовсе недосчитались частей ног, рук или хвостов.
Вот зачем Адитии нужно это животное? Его даже не едят!

* * *

Когда я, хромая на обе ноги, вытаскиваю лодку на берег, уже опускаются сумерки, быстрые и холодные, как рыба-хвостун. Две плетёнки доверху наполнены добычей, и я знаю: женщины примутся ругаться оттого, что я принёс ее так поздно. Мне и самому неловко, ведь женщинам не придется хорошо выспаться этой ночью, не говоря уж о том, что они будут вынуждены сломать молодую ветку семейного Древа, чтобы получить свет и выпотрошить всех этих рыб.
Но я не мог вернуться раньше, я охотился за донным ревуном! Он увел меня далеко вниз по берегу, он бурился в ил и поднимал муть, выпрыгивал на меня из этой мути и вцеплялся в ноги, обхватывал их сотнями гусеничных ножек, драл чешую, вгрызался в мясо. В общем, тварь та еще. Но мне удалось одержать верх и не слишком сильно пострадать, так что я сумею участвовать в состязаниях воинов. А рыбы, которых я сегодня выловил, почти все пузатые. Даже когда женщины заберут свою долю, у меня останется еще много икры на обмен, и она пригодится, когда торговцы людей снова пройдут через Озёрный край.
Правда, придется еще достать соль, моя почти закончилась. Заворачивая червеобразное тело ревуна в подвявший лист гуннеры, я прикидываю, у кого можно купить соли.
– Где твои корни, древ-ний?
Что за день такой, непременно кто-нибудь подкрадется из-за спины! И какой я воин, если ко мне можно так подобраться? Нужно больше тренироваться на болотах, среди прыгучих грызлей, вот что.
– Где твои корни, древ-ний? – повторяет голос, которого я не узнаю.
Подоткнув лист гуннеры под тело ревуна, я оборачиваюсь и очень удивляюсь: стоящий передо мной древ-ний – серочешуйчатый, широкий в поясе и плечах, у него сильный хвост и мощная челюсть, а гребень – сросшийся и выступает на голове совсем невысоко. В общем, он из северных краёв, так что это скорей я должен интересоваться его корнями.
– У западной границы болот, где голос Древа говорит с Адитией, – всё-таки отвечаю я, и вежливо задаю тот же вопрос: – А где твои корни, древ-ний?
– У северного края торговых путей, где голос Древа слышит Ужитис, – отвечает он, и я снова удивляюсь: судя по имени, их Старейший очень… ну… стар! – Я пришел сюда, чтобы состязаться за взрослое имя и женщину, что смогла бы пойти к моему Древу.
Киваю. Трудно будет найти женщину, согласную идти на север, а впрочем. Наверняка этот древ-ний пользуется копьем, и наверняка удар его силён и меток. Северные озёрные края богаты меховыми зверьми, что очень хорошо: люди много платят за мех, а мясо кормит древ-них. Быть может, женщины других семейств и согласятся пойти с ним.
Но отпустят ли их так далеко собственные Древа? Они делают это с большой неохотой, да и много ли радости это принесёт? Обычно мы берем женщин из своего или близкого рода, чтобы они не оказывались далеко от родного берега и могли приходить к нему в любой день. Любовь прародителя много значит для нас, и только самые мужественные из древ-них способны уйти от сородичей дольше, чем на несколько дней.
Впрочем, связь молодых женщин с Древами – слабее.
– До состязания воинов я – Тимд’жи, – говорю я, и мой нежданный собеседник, помедлив, отзывается:
– До состязания воинов я – Фэйтай.
Ого. Ну, если он.
–. пропустил целых два года состязаний, значит, воин из тебя никудышный, и ты не отыщешь женщину, которая захочет уйти с тобой на север, – эхом заканчивает мои мысли голос Джа’кейруса, и сам он мягко выступает из сгустившейся темноты.
Его приближения я тоже не услышал. Что со мной не так?
– До состязания воинов я – Джа’кейрус, – лениво говорит он, щурит змейские красно-коричневые глаза и лениво почесывает мускулистый живот под распахнутой жилеткой.
На нём ничего нет, помимо этой жилетки и набедренной повязки, и Джа’кейрус откровенно красуется своими мускулами, хотя мы ему женщины, что ли.
– У нашего Древа нет твоего интереса, – снисходительно говорит он Фэйтаю, – среди наших со-родичей имеется только одна женщина подходящего возраста, и право на неё уже получили я и Тимд’жи, – он бросает на меня быстрый колючий взгляд, я в ответ презрительно прищуриваюсь.
– И никто не сомневается, – добавляет Джа’кейрус, растягивая слова в шипение, – что она достанется мне еще до того, как родит малыша, которого сейчас носит в яйце.
При этих словах он очень внимательно смотрит на меня, но я уверен, что в моём лице ничего не вздрагивает: я уже знаю, что Дар-Тэя вынашивает яйцо.
– А Тимд’жи и прочим останется утешаться с собственным хвостом, – едко бросает Джа’кейрус, недовольный моей равнодушной рожей, и скалит острые зубы.
Я только кривлю губы, но Фэйтай, непривычный к штучкам Джа’кейруса, смущается, а довольный Джа’кейрус хохочет, протягивает свой хвост между ног и картинно трется об него, виляя задницей.
– Я смотрю, ты знаешь, как это делается, – говорю я, – так что не будешь скучать, когда Дар-Тэя достанется мне.
Джа’кейрус застывает, вцепившись в свой хвост и открыв рот, потом закрывает его, громко клацнув зубами, а я, чтобы не давать ему последнего слова, тут же оборачиваюсь к Фэйтаю:
– Должен ли я предложить тебе ночлег у корней моего семейного Древа?
Спросил первое, что в голову пришло. Понятно, что если древ-ний впотьмах гуляет по берегу без поклажи, то он уже где-то остановился. Как я и ожидал, Фэйтай мотает головой:
– Спасибо, Тимд’жи, я уже обрёл ночлег у юго-западной границы болот, где голос Древа слышит Атщий. Но я рад буду видеться с тобой, если наши пути сойдутся.
– Я буду рад видеться с тобой, – соглашаюсь я. – Мы можем вместе дойти до западной границы болот.
– Рад буду помочь вам дойти до западной границы болот, – влезает Джа’кейрус, косясь на лодку.
Даже впотьмах увидел свёрток с ревуном, которого Адития просила никому не показывать. И что ты будешь делать?
– Тогда, если ты уже оставил в покое свой хвост – держи вот это, – говорю я и вручаю ему одну из плетенок с рыбой.
Джа’кейрус злобно сжимает губы, а потом вдруг ухмыляется, без боя оставляя поле за мной – это совсем не в его привычках, а потому не нравится мне. Он, не говоря больше ни слова, разворачивается и топает к озёрам, задорно размахивая плетёнкой с рыбой, и мне остается только гадать, какой пакостью он отплатит мне на сей раз.

* * *

За два дня до состязаний все семейства нашего побережья собираются в единственном месте, способном вместить столько древ-них: на лугу в виду одного из старейших Древ, голос которого слышит Кашиджий.
Сюда же приходит Фэйтай. Я рад узнать, что он получил право состязаться за женщину одного из местных семейств, и я очень удивляюсь, когда оказывается, что эта женщина уже выносила два яйца и родила двух живых малышей. Наверняка за неё будут биться не менее трех древ-них с близких берегов, и Фэйтаю придется очень сильно превзойти каждого из них, чтобы убедить Древо отпустить свой росток в северные края.
Мы сидим у костров, едим рыбу, запечённую в листьях ульмы, пьем сладко-пьяный сок забродивших плодов мафуи, переговариваемся, шутим, хохочем. Вскоре, утолив первый голод, начинают подниматься на ноги будущие воины, и тогда все вокруг умолкают.
Будущий воин должен сделать глоток сока своего Древа из загодя припасённой фляги, назвать своё имя и род, а затем рассказать: как он будет справляться с грядущим испытанием, как он готовился, чего добился и почему он будет лучшим воином, чем все прочие.
– … я добуду свою славу с костяным луком! Я могу влезть по дереву на тридцать локтей от земли, не потревожив ни единого листа!
–. я овладел искусством охоты с копьем и рогатиной, я буду приносить много мяса своим со-родичам, и моя женщина никогда не узнает холода и голода!
На лугу нет Старейших. Им не годится слушать похвальбы, которые здесь звучат, не годится помнить звучавшие здесь слова, когда придет время называть победителей состязаний и давать воинам взрослые имена. Старейшим достаточно знать, что скажет Древо их рода.
Но другие со-родичи должны слышать похвальбы – чтобы видеть, как хороши ростки их семейного Древа, и сколь сильны будущие воины, что станут их защищать. Чтобы знать, сыт ли и силён будет род соседей, из которого позднее станут приходить другие будущие воины и звать к своим Древам их женщин.
Похвальбы должны слышать те, кто участвует в состязаниях этого года – чтобы знать, какие достойные соперники им будут противостоять в состязании, и какие сильные со-ратники станут защищать соседние Древа на этом берегу озёр.
– … я научился нырять на самую большую глубину, где живут рыбы-камни, и задерживать дыхание так долго, что могу набрать целую плетёнку рыб, не всплывая на поверхность! Я буду лучшим добытчиком для сородичей, чем все вы, ведь звери приходят и уходят дальше в леса, а рыбы-камни – всегда на дне!
Малышня тоже должна слышать это – чтобы понимать, как должно вести себя древ-нему и как почётно становиться воином. Десять лет назад я сам впервые сидел у такого костра, слушал похвальбы и забывал даже о печёной рыбе – так был восхищен древ-ними, которые собирались состязаться друг с другом.
И, конечно, всё это должны слышать женщины – чтобы знали, как они ценны и сколько сил прилагают будущие воины, чтобы заслужить их.
Когда умолкают одобрительные крики, вызванные словами очередного древ-него, у соседнего костра медленно поднимается на ноги Джа’кейрус, и все взгляды обращаются к нему. Его лицо сегодня особо надменное, жилетку он сбросил и стоит в одной лишь повязке, мускулы его играют под блестящей чешуёй – жиром натерся, что ли? Многие женщины издают одобрительные восклицания, и каждое из них отдаётся у меня в груди ревнивым царапаньем, в котором даже перед собой неприятно сознаваться.
– Я искусно владею всеми видами оружия, – говорит Джа’кейрус, представившись, – рогатиной, копьем, легким копьем, луком и даже мечом. Сегодня некоторые древ-ние обещали сделать почти невозможное и принести голову агонга, чтобы доказать свое искусство воина. Все мы знаем, что этого зверя хорошо бы бить втроем или вчетвером… Так вот – я принесу две головы агонгов! 
Над кострами повисает ошалелая тишина. Каждому, наверное, хочется потереть уши и попросить Джа’кейруса повторить эту дичь, но он выглядит совершенно уверенно. И даже лениво. Как будто собирался сказать «три головы», но в последний момент передумал и решил оставить хоть что-нибудь другим.
Так же лениво Джа’кейрус переводит взгляд на меня, ухмыляется во всю зубатую пасть и небрежно добавляет:
– И еще я, не дожидаясь состязаний, обустроил пещеру под корнями семейного Древа, потому что хочу, чтобы моей женщине было хорошо.
Я сознаю, что смотрю на Джа’кейруса ошарашенно, и рот мой по-рыбьи открыт. Поспешно закрываю пасть, прикусывая язык, и глаза от этого наполняются злым пощипыванием.
Он садится, и древ-ние наконец взрываются одобрительными воплями, которые еще долго-долго не умолкнут. А во мне поднимается ярость, такая недостойная, такая мелочная, но я никак не могу затолкать её обратно в грудь, не могу сохранить спокойное выражение лица и даже сидеть – тоже не могу.
Я поднимаюсь на ноги и начинаю пробираться в темноту, к берегу, ни на кого не глядя, не пытаясь найти взглядом Дар-Тэю или кого-нибудь из со-родичей, и мне плевать, смотрят на меня другие или нет, мне даже плевать, смотрит ли на меня Джа’кейрус, хотя он точно смотрит.
Мне срочно нужно уйти отсюда и наорать на Адитию, потому что без её позволения никто не сумел бы незаметно обустроить пещеру у корней семейного Древа, а Джа’кейрус сделал это именно незаметно. Где-то в глубине меня пугливый зверек истошно верещит, что это невозможно, что никак нельзя орать на старейших, мудрейших и всячески почтенных, но я велю зверьку немедленно заткнуть свой рот своим же пушистым хвостом и хорошенько его пожевать.
Я иду быстрыми, размашистыми шагами, из-под ног разъезжается песок и трава, а от выпитого сока мафуи кажется, будто вечер вокруг меня немного покачивается. Моё Древо довольно далеко от луга, так что, когда я наконец добираюсь до него, у меня основательно сбивается дыхание, а ярость немного выветривается, уступив место обиде. Но обида – это такая детская глупость, что я снова начинаю сердиться, уже на себя.
Я знаю, что найду Адитию сидящей между двух главных корней Древа, спины которых высоко поднимаются над землей и вместе с густым мхом на земле образуют что-то вроде пещерки, только без потолка. Над самыми старыми корнями Древ гуще всего растут молодые ветки, они дают свет даже не сломанными, потому много пожившие древ-ние, которые часто маются бессонницей, любят коротать вечера у старейших корней, и у каждого там есть такая «пещерка».
Адития сидит перед Древом спиной ко мне, преклонив колени, прислушиваясь или дремля, с такого расстояния мне сложно понять, да и наплевать.
– Значит, Джа’кейрус устроил пещеру для Дар-Тэи, – издалека выплёвываю я в спину Адитии. – И ты позволила! Хотя он еще не получил её! Ты уже решила, что Дар- Тэя достанется ему, да?
Я подхожу ближе, но кричу всё громче, а Старейшая даже не меняет коленопреклоненной позы, лишь слегка поворачивает голову, показывая, что слушает меня.
– И не нужны никакие состязания? Можно просто хитрить, изворачиваться змеёй, скрываться, врать, а за это получить лучшую женщину рода! Мне тоже так можно было, да?!
– Если ты не прекратишь орать, – ласково говорит Адития, – я скормлю тебе твоё собственное сердце.
Я немедленно прекращаю орать. Не знаю, может, она и способна на такое. Говорят, один из Старейших, Грыджжый с юго-западного берега, однажды оживил мертвеца, а другой, Бад’ша, живьем вырвал хребет у древ-него из другого рода, который хотел украсть его соль.
– Кто мешал тебе  подумать о пещере? – спрашивает Адития. – Кто мешал тебе  позаботиться о своей женщине, не дожидаясь, станет она лишь твоей или нет?
Но так никогда не делается! Это нечестно!
От избытка злости я рычу. Рычать Адития не запрещала.
Старейшая оборачивается ко мне половиной тела, и я вижу на её лице нетерпение, озабоченность и досаду. Я не должен находиться здесь, я это понимаю вдруг очень ясно, и мне делается неловко, потому что я вижу что-то, не предназначенное для меня. Только я понятия не имею, что именно вижу особенного.
– Иди отсюда, Тимд’жи. Иди, пока я не выгнала тебя пинками и не запретила участвовать в состязаниях.
Мне хочется еще раз наорать на Старейшую, но я не уверен, что в Озёрном крае найдется много древ-них, которые проделали подобное дважды и прожили достаточно долго, чтобы осознать это. Поэтому я заставляю себя сделать глубокий вдох и немного постоять, глядя вверх, в купол из больших листьев Древа. В темноте они кажутся чёрными.
Я хочу сказать Адитии, что Джа’кейрус обещал принести две головы агонгов, и это звучит еще страннее, чем весть о подготовленной им пещере. Но Старейшая не должна слышать слов, что произносятся у костров на лугу. Про пещеру-то она не могла не знать, а агонгов Джа’кейрус собирается убить без её потворства. Наверное.
Мой взгляд скользит по ковру мха, подсвеченному молодыми ветвями, и я вижу, как пальцы Адитии нервно погружаются в этот мох.
– Иди обратно, Тимд’жи, – сердито говорит она.
И я не спорю. Почтительно наклоняю голову и отступаю в темноту, исподлобья еще раз оглядывая ковер мха.
И я вижу, что это действительно ковер вроде тех, что продают торговцы-люди, это ковёр из земли, а мох растёт на нём, а вовсе не под корнями Древа. Я увидел, где заканчивается этот ковер, когда Адития вцепилась в мох пальцами. Я вижу, что из-под корня торчит подвявший лист гуннеры.
Тревожить Старейшую в её «пещере» у корней в обычные дни отваживаются только очень пожилые древ-ние, глаза которых давно утратили зоркость. Потому, наверное, никто из со-родичей ничего не знал. Даже Дар-Тэя наверняка не знала, слишком уж беззаботной она была.
Я не могу удержаться, поднимаю взгляд на Адитию.
– Пока еще есть время, – сварливо отвечает она на вопрос в моих глазах. – Делай, что должно, Тимд’жи, и не сворачивай со своей дороги, ведь когда судьба окунает нас мордой в грязь…
– …мы ныряем поглубже и смотрим, что найдется на дне, – шепотом заканчиваю я и медленно ухожу от Древа на непослушных, подгибающихся ногах.

* * *

Древ-ние не предают союзников. Не потому что мы такие хорошие и честные, а потому что у нас это спокон веков в крови, впитанное с соком Древа, такая же память поколений, как плавательный инстинкт. Нас всегда было слишком мало, чтобы поступаться своими. Нам проще хвост себе оторвать, чем предать со-ратника.
Потому будущие воины сначала признают друг друга со-ратниками, а потом уже начинают состязаться и соперничать – чтобы это была справедливая борьба и чтобы мы держались подальше друг от друга, когда начнется последняя часть испытаний – охота.
В остальном я проявил себя неплохо, но не так хорошо, как хотел бы, и уж точно не так хорошо, как Джа’кейрус. И плыл не так быстро, как мог бы, и под водой сидел меньше, чем обычно, и с ловлей рыбы у меня получилось всё не так уж ловко. Зато мне удалось забороть пять соперников по очереди, и каждый из них был на год старше меня. Всё потому, что я вёрткий и сильный, а после моих подсечек хвостом еще никто на ногах не оставался.
Но меня очень тревожило, что же дальше будет с нашим Древом, и от этой тревоги я не мог сосредоточиться на состязаниях. Четыре года назад мы видели, как погибает больное гнилью соседнее Древо, как вместе с ним заболевает род, что пьёт его сок. Мы слышали, как целыми днями кричат от боли древ-ние, кости которых медленно разрушаются. Мы наблюдали, как сходят с ума те, кто не пьет сок Древа, как они перестают помнить, кто они и где были прежде, каков их род и зачем им жить, они забывают есть и спать, а вместо этого дни и ночи напролет сидят на берегу озера, раскачиваясь, и если их предоставить самим себе – они просто умрут от голода и жажды, сидя у воды, полной рыбы.
Мы видели, как вместе умирают Древо и род, который оно питало, как от них остается только сгнивший пень и вокруг него – много-много земляных насыпей с прахом, и они вскоре сравнялись с землей. А немногочисленные древ-ние, что не сгнили и не сошли с ума вместе с со-родичами, уходят из Озёрного края. Ведь семейное Древо не заменить другим, только самая мелкая малышня могла бы прорасти у других корней, но малышня умирает от гнили первой.
Я вовсе не хотел, чтобы такое случилось с нашим Древом и моими со-родичами. Да, Адития сказала, что время еще есть, но, говоря это, она отводила взгляд.
Будущие воины стоят на большом лугу против своих Старейших. Все со-родичи – на большом удалении. Нельзя во время состязаний быть близко, потому что это время для показа наших умений, и ничто не должно отвлекать нас.
Легко сказать!
Адития дает нам плечные мешки с припасами, такие же мешки дают своим со-родичам другие Старейшие. Иногда проходит несколько дней, пока древ-ний найдет и загонит добычу, достойную всего умения воина-охотника. Я собираюсь уйти в леса юго-востока, куда в это время кочуют агонги, и еще несколько будущих воинов будут держаться этого направления. Джа’кейрус – наверняка. Но мы постараемся разойтись далеко, чтобы не мешать и не помогать друг другу: каждый должен проявить собственное умение, и, когда я думаю об этом, мне кажется, что меч в ножнах у меня на груди становится теплым и греет моё сердце сквозь ножны.
Мы убегаем в леса и на болота, ничего не сказав напоследок ни со-родичам, ни друг другу, каждый из нас превращается в летящее копье, которое знает лишь одно: свою цель, и он должен найти эту цель во что бы то ни стало.
Я несусь вперед среди сочных папоротников и мягколистых деревьев, прыгаю через ямки и ручейки, краем глаза слежу, как исчезают среди деревьев другие будущие воины. Вскоре пропадает из виду последний из них, теперь мы не мешаем друг другу, и я должен что есть сил бежать на юго-восток, чтобы сегодня выгадать время. Тогда к вечеру я выйду на тропы, где в эту пору можно встретить семейства агонгов, и с самого утра буду наблюдать их повадки, прикидывать, как можно отделить от семейства одного из зверей, чтобы сразиться с ним один на один.
И на кой мне понадобилось убить именно агонга, да еще мечом? Мало, что ли, в Озёрном крае других зверей? Да, конечно, у меня и у других со-родичей особые счёты к этим тварям, но разве моему семейству станет хорошо, если агонг и меня загрызёт?
И я не имею представления, как Джа’кейрус собирается убить двоих агонгов. Если он действительно может это сделать, значит, он лучший воин, чем я или кто бы то ни было из всех, кого я знаю. Значит, умнее всего будет просто уступить ему Дар-Тэю, потому что он заслуживает её больше, чем я.
Но какой смысл вообще в этих состязаниях, если наше Древо поражено гнилью? Может быть, кто-то знает, как лечить её. Адития же откуда-то взяла все эти задумки про иголки и донного ревуна, значит, есть и другие. Быть может, нужно ходить к более дальним Древам и расспрашивать Старейших. А от того, что я буду бегать по лесу и нападать на зверей, самый главный вопрос никак не разрешится.
Я останавливаюсь и слушаю лес. Всё-таки я не понимаю, как Джа’кейрус собирается убить двоих агонгов. Без всяких «разве что».
Зато я понимаю, что не видел его среди древ-них, которые бежали по лесу на юго-восток, а вот что я видел – как Джа’кейрус отстал и, кажется, завернул ближе к болотам, хотя на болотах не водятся агонги.
Я стою, выравнивая дыхание, трогаю прохладный лист папоротника и слушаю, как вокруг заливаются трелями птицы-сверчалки. А потом разворачиваюсь и бегу в сторону болот. Я примерно помню, в каком месте свернул на тропу Джа’кейрус, значит, есть не более десятка направлений, в которых он мог умчаться неведомо как далеко. Если, конечно, это не путаница пути или еще какая-нибудь его мерзкая хитрость.
Может быть, я попадусь на эту уловку, как глупая малышня, но мне нужно разобраться, что затеял этот древ-ний.

* * *

Я ищу Джа’кейруса долго, мне приходится обойти едва ли не все болотные тропы. Но в конце концов я нахожу его – не очень-то далеко от озёр, в месте, где болота сужаются и почти смыкаются с лесом, а за ними лежат пригорки и другие леса.
Джа’кейрус сидит на малом холмике, за спиной у него колчан со стрелами. Что-то или кто-то лежит у его ног, а сам он, напряженный, собранный, внимательно вглядывается в леса и пригорки. Воздух вокруг звенит комарами и влажной гулкостью, где-то заливается сверчалка.
Я всё еще не понимаю, что задумал Джа’кейрус. Он подобрался к местам, где агонги и другие хищники подращивают детенышей до того, как уйти в леса юго- запада. Эти места куда ближе к нашим озёрам, но нужно быть бесконечно тупым древ-ним, чтобы пытаться убить агонгов, которые растят свою малышню. Наоборот, лучшее, что можно делать в такое время – держаться от них подальше. Джа’кейрус – точно не тупой, но тогда что он делает здесь?
Я собираюсь окликнуть его, когда он оборачивается и видит меня. Медленно поднимается на ноги и идет навстречу.
– Ну почему ты такой настырный, Тимд’жи? – кричит он издалека, но голос его весел: им уже владеет азарт охоты, пусть я пока не понимаю, каким образом он охотится. – Или не справился? Передумал, напугался? Хочешь знать, как загоняют добычу настоящие воины?
Агонга загонишь, пожалуй! Он сам кого хочешь загонит! Особенно если у него детеныш.
Тут лежащее на холмике существо поднимает голову, и я с ужасом вижу, что это и есть детеныш агонга, совсем маленький, размером с собаку, которые иногда ходят вместе с человеческими торговцами. У меня немеет кончик хвоста и становится дыбом чешуя на шее. Пасть детеныша стянута стеблями, но если он освободится и завизжит…
– Ты рехнулся, Джа’кейрус? – я стараюсь сам не сорваться на крик, чтобы не привлечь всех хищников ближнего леса. – Его родители же придут сюда!
– Конечно, – он закатывает глаза. – Зачем бы еще мне потребовался детеныш?
Джа’кейрус со снисходительным любопытством разглядывает моё ошалелое лицо и добавляет:
– Но они не найдут нас, пока он не закричит. Я засыпал следы семенами ужугчи.
Он приглашающе машет рукой, и мы вместе поднимаемся на холмик. Там Джа’кейрус очень осторожно, наступив лапой на нос детеныша, перерезает верхние стебли, потом убирает ногу, и детеныш, мотая головой, освобождается от остальных. Лапы его связаны, подняться он не может, и разражается таким отчаянным визгом, что мне даже жаль его становится.
Подъем на холмик сплошь укрыт листьями гуннеры, свободной остается только обходная тропка сбоку. Джа’кейрус смотрит на меня с любопытством, и оно постепенно сменяется насмешливым выражением, когда до меня доходит, что он тут устроил.
– Ты их так не обманешь, – голос мой дрожит от возмущения и ужаса. – Агонгов не убивают об ямы с отравленными кольями! А даже если.
– Расслабься, – говорит он и достает стрелу из колчана. Тяжелая стрела, неоперенная, с наконечником из кости, который смазан соком волчанника, судя по зеленоватому цвету. – За детенышем они побегут прямо, а не как обычно.
– Это неправильно! – я уже кричу, потому что маленький агонг верещит очень громко. – Ты рыл эту яму много дней, а состязание началось только утром! Так нельзя! Что ты возомнил о себе, Джа’кейрус? Станешь лучшим воином благодаря обману? Получишь Дар-Тэю хитростью?
– Я не получу Дар-Тэю, – спокойно говорит он, вглядываясь вдаль. Лук держит опущенным. – Я делаю это не ради Дар-Тэи, не ради хорошего места у озера и вообще… Я уйду сразу после состязаний.
Вдали тоскливо кричит выпь, подпевая воплям маленького агонга. У меня звенит в ушах от них. Может быть, я услышал совсем не то, что сказал Джа’кейрус?
– Уйдешь? – повторяю на всякий случай и совершенно теряюсь, когда он кивает. – Как это? Куда?
От леса отделяются два черных пятна и несутся к нам. Джа’кейрус поднимает лук, я выхватываю меч и остро жалею, что не взял еще рогатину. Почему мне было так важно научиться бою с мечом и тем самым прыгнуть выше собственной головы? Я уже не помню.
Два пятна бегут от леса нам навстречу, становясь больше, обретая очертания зверей из моих кошмарных снов: обманная неуклюжесть, с какой агонг может бежать целый день без усталости, мощные лапы, которыми он подминает добычу, оскаленные пасти с длинными, загнутыми зубами – не вырваться. Нет спасения от этих лап и зубов, эту шкуру не проткнуть, её складки ускользают из-под клинка, уводят руку в сторону, и ты теряешь равновесие, падаешь прямо в распахнутую пасть или в объятия этих лап, в эти раззявленные пасти, лапы, лапы, пасти.
Коротко свистит тетива, стрела разрывает острое ухо агонга, и над болотами несётся раскатистый рёв, и от него вся мелкая живность разбегается по своим норам. Снова свист тетивы, и стрела отскакивает от плеча агонга. Они слишком быстрые. Они в ярости. Их детеныш верещит на весь Озёрный край, и родители собираются порвать в лоскуты тех, кто его обидел.
Они уже под холмом, и я знаю, что этих агонгов не заманишь в яму с кольями, они побегут в обход; я перехватываю рукоять меча обеими руками и успеваю с горечью подумать, как мне повезло: не пришлось выслеживать агонга в дальних лесах, зверя принесли готовеньким, на листе ульмы, можно сказать…
Прыжок, свист стрелы, визг, в глазу самца торчит древко стрелы, тело грузно падает в яму, сминая большие листы. Самка не успевает остановиться и с воем валится следом, еще одна стрела пролетает над ней. Из ямы какое-то время несутся вопли боли, потом всё умолкает. Даже детеныш.
Чувствуя себя очень глупо, я возвращаю меч в ножны. На Джа’кейруса не смотрю. Сажусь спиной к яме, лицом к болотам, где над метелками камышей вьются тучи мошек, и предзакатное солнце делает всё вокруг красножелтым. Скоро стемнеет.
Я слышу возню, ворчание Джа’кейруса, потом – скулеж детеныша и раздраженное: «Да иди уже отсюда». И быстро затихающий шорох лап.
– Так вот, – говорит Джа’кейрус и усаживается рядом со мной. – Теперь я отрежу головы агонгов, отнесу их Адитии, получу взрослое имя и уйду искать лекарство от гнили. Наше Древо болеет.
– Знаю.
Джа’кейрус угукает и добавляет:
– Не только оно.
Я щурюсь на комаров, вьющихся над камышами. Какой сырой воздух сегодня. Какой неправильный. Всё неправильное.
– Болеют и другие Древа, это какая-то новая гниль, переродившаяся. Медленней. Страшнее.
Болезнь, что поражает корни, а не ростки. Где твои корни, древ-ний?
Я не знаю, что сказать на всё это, но Джа’кейрус не ждет ответа, он говорит сам, ему зачем-то нужно, чтобы я понял.
– На южной границе торговых путей болеет Древо, на юго-западной границе – тоже. На восточном краю старых лесов недавно умерло Древо, и теперь каждый соседний род ждет, перекинется на них болезнь или нет. Ходили слухи, что на севере нет древесной гнили, только обычная костная… но твой приятель Фэйтай не просто так пришел сюда, чтобы найти себе женщину: северяне говорят, у здешних древ-них кровь прохладней, и если народится много малышей с прохладной кровью, Древа станут стойкими к гнили. Но если бы это было правдой, новая болезнь сюда бы не пришла.
– И что можно сделать с этим? – спрашиваю я с надеждой, потому что всё сказанное Джа’кейрусом звучит ужасающе.
– Я не знаю, – говорит он, и его голос подрагивает. – Никто из древ-них не знает, потому я хочу идти за ответами к людям или оркам. Адития уже пыталась лечить подобное подобным, как это принято у людей, но она ведь ничего не знает про эти способы. Ей известно не больше того, что говорят торговцы людей на наших дорогах, а торговцы не занимаются лечением, потому их слов недостаточно. Нужно узнать больше, но нельзя узнать больше, оставаясь здесь. Потому я пойду за ответами туда, где они могут быть. Адития не хочет меня отпускать, но.
Понятно, что «но»: когда Джа’кейрус получит взрослое имя, Старейшая не сможет ему запретить. А за две головы агонгов он получит очень сильное взрослое имя, с которым сможет совершить действительно важные вещи, и все со-родичи будут знать это.
Некоторое время я сижу, пытаясь уложить всё услышанное в голове. И я тоже хочу искать ответы! Как можно оставаться и продолжать делать всё то же, что прежде, если в это время наши Древа убивает гниль, а кто-то может знать лекарство от неё?
Задумчиво постукиваю хвостом по траве. А как можно уйти, когда со-родичам требуется каждая пара рук, каждый лук, рогатина, меч?…
Ох, нет, не представляю, как Джа’кейрус может уйти от Древа, от теплого озера, Дар-Тэи, семьи и всего, чем мы живём!
Мы даже толком не знаем, какой он – мир за пределами Озёрного края. У нас есть только слова торговцев и сказания Старейших. Но мы не знаем, что происходит с древ-ними, которые уходят отсюда. Никто из тех, кто осиротел и покинул родные озёра, не вернулся назад – то ли остальной мир оказался настолько хорош, то ли плох до того, что хуже просто некуда.
Я хочу задать Джа’кейрусу много вопросов, но он вдруг подскакивает, оборачивается, орёт что-то невразумительное и хватает свой лук. Я тоже оборачиваюсь.
Агонги уже почти достигли нашего холма, их пять или шесть, они несутся молча, пригнув головы, а увидев, что обнаружены, разражаются рёвом и воем. Джа’кейрус выпускает одну за другой три стрелы, но лишь одна достигает цели, застревает в лапе ближайшего зверя. Это его замедляет, но и только-то. Джа’кейрус поднимает копье, я выхватываю меч, но мы знаем, что это без толку, агонгов много.
Наше Древо не может лишиться сразу двух воинов, в отчаянии думаю я, но этих зверей нам не победить, они не прыгнут в яму, они уже забирают на обходную тропу…
Я всовываю меч в ножны, хватаю Джа’кейруса за руку и тяну к яме. Он сначала выдергивает руку, и его красно-коричневые глаза становятся рубиновыми от ярости. Потом он понимает, и мы вместе спускаемся вниз, как можно быстрее, и отступаем подальше от края, стараясь не оцарапаться об отравленные колья.
Звери уже наверху, они заглядывают вниз и сердито рычат, над нами клацают оскаленные пасти, взрывают землю мощные лапы, летят во все стороны хлопья пены. Агонги видят мертвых со-родичей, висящих на кольях, и это злит их до безумия.
– Вниз! – кричит мне Джа’кейрус, и я, опираясь на ножны, устраиваюсь на земле между кольями. Он делает то же самое.
Ужасное положение, всё моё существо протестует против того, чтобы смирно сидеть на дне ямы, меж отравленных кольев, рядом с убитыми агонгами, и сносить ругань их со-братьев. Но я знаю, что ничего более мы не в силах сделать, Джа’кейрус даже из лука стрелять не может, а впрочем, он оставил лук на холме. Шестеро агонгов – на пороге настоящего бешенства, в каком зверь летит вперед, не разбирая дороги и не щадя себя, и причиняет ужасные разрушения до того, как будет убит. Если они переступят этот порог, то начнут прыгать в яму, и тогда…
Но наше Древо не может лишиться двух воинов разом, потому мы сидим, скрючившись, среди кольев и ждем, когда агонги прекратят лютовать наверху.
Солнце заходит, снаружи быстро темнеет, и становится еще хуже, потому что звери чуют нас прекрасно, а мы их толком не видим – только тени, которые мотаются туда-сюда вдоль края.
Потом долго-долго тянется эта темнота, мелькание черных пятен в ней, рычание и ворчание, холод и твёрдость земли, занемение ног и хвоста, невыразимое желание сменить положение тела и невозможность сделать это, а потом появляются звезды, и ворчание наверху затихает.
Мы еще ждем – вдруг агонги отошли и затаились, мы вслушиваемся в тишину, и нам всё время кажется, что в ней что-то ворочается. Звёздное серебро посыпает блёстками шерстинки на шкурах мертвых зверей, висящих рядом с нами на кольях, и от этого кажется, что они тоже шевелятся.
– Ушли, – решает наконец Джа’кейрус.
Мы медленно поднимаемся, пошатываясь в темноте между кольями на затекших ногах, подбираемся к краю ямы и, подсаживая друг друга, разглядываем окрестности. Агонгов не видно, никаких звуков не слыхать, кроме обычного ночного шороха трав, и мы в конце концов выбираемся из ямы.
А потом далеко-далеко, со стороны озёр, доносятся крики, и мы понимаем, куда ушли агонги.
Мы бежим быстро, мы бежим долго, мы не успеваем.

* * *

Наше Древо упало через четыре дня, когда умер последний порванный агонгами со-родич – Паджитус. Прах остальных уже лежал в земле под корнями Древа.
Адития. Дар-Тэя. Двое малышей, старики. Третий древ-ний, что должен был стать воином нашего рода – в ночь состязаний он охотился на прыгунов в другой части болот, вернулся раньше нас и погиб, защищая сородичей.
Я положил голову убитого мной агонга рядом со свежими насыпями, но этого оказалось слишком мало и, как только умер Паджитус, наше Древо начало потрескивать. Сначала мы надеялись, что обойдется, но вскоре поняли – нет. Семейство окончательно перестает быть. К вечеру Древо наклонилось над свежими земляными насыпями и стало оплакивать их, роняя большие, на лету иссыхающие листья.
Мы с Джа’кейрусом сидели рядом, смотрели на листопад π… Не знаю, о чем думал он. Винил себя, наверное, да он и правда был виноват во всем, что тут случилось в ту ночь. Агонги убили три семейства и серьезно ранили воинов из других родов, которые успели прибежать на выручку. Остальные два осиротевших Древа пока стояли на берегу озера, но у них не осталось никого, кто мог бы принять род.
– Это я виноват, – эхом повторяет мои мысли Джа’кейрус.
– Нужно было утопить тебя перед состязаниями, – отвечаю я.
Наше Древо плакало весь день и весь вечер, а в сумерках начало терять кору и мелкие ветки. Я никогда не видел, как погибает Древо, похоронившее свой род. наверное, если бы оно не болело, то смогло бы подождать, пока мы с Джа’кейрусом снова сможем шевелиться, начнём жить, найдем себе женщин и обзаведёмся малышнёй. Но наше Древо болело, вдобавок оно было очень привязано к Адитии и вместе с ней потеряло надежду на излечение.
– Я всё равно пойду искать лекарство, – сквозь зубы говорит Джа’кейрус.
Я не отвечаю. Я понятия не имею, что буду делать, а что будет делать он – мне всё равно.
К утру от Древа осталась только нижняя часть ствола, иссохшая, мёртвая. Всё остальное лежало на земле грудами щепок. А внутри у меня происходило что-то ужасное, что-то еще более ужасное, чем четыре дня назад, когда я держал на руках мёртвую Дар-Тэю с разорванным лицом.
В груди что-то оборвалось и теперь падало, бесконечно долго падало, сжимало горло, заставляло сердце колотиться, давило, дрожало. Я чувствовал, как сгибаются мои плечи, словно на них положили бревно, как самый обычный утренний ветер холодит чешую мертвенными, злыми прикосновениями. Я не мог говорить и не мог смотреть на мир вокруг себя, потому что…
Я теперь был в нём совсем один. Как будто скорлупа яйца разомкнулась надо мной, а снаружи не оказалось ничего моего. И пустой холод в груди – это не что-то новое, а лишь пустота на месте того, что было там прежде.
Этот холод – отсутствие любви, которой Древо согревало меня всю жизнь.
– Пойдешь со мной? – спрашивает Джа’кейрус.
Я долго смотрю в его красно-коричневые змейские глаза и убеждаю себя, что искать лекарство – единственная правильная вещь, которая нам остается. Но мне всё равно, правильно я буду поступать или нет, потому что внутри ничего не осталось, только чувство бесконечного падения и холода.
Я качаю головой. Джа’кейрус вздыхает и уходит собираться.
Я остаюсь один и сижу еще долго-долго перед ковром щепок – остатками моего Древа, покрывающими свежие насыпи с прахом со-родичей.
– Будет ли уместным предложить тебе кров под корнями моего Древа?
Я не слышал, как подошел Фэйтай. Вечно все ко мне подкрадываются.
Снова мотаю головой. Родовое Древо не заменить другим. Теперь я понимаю, почему осиротевшие древние уходят: судьба окунает их мордой в грязь так глубоко, что у них нет сил выбраться на поверхность, они только и могут, что нырнуть поглубже и узнать: не найдется ли чего-нибудь на дне?
Я заставляю себя подняться на ноги и удивляюсь, какие они слабые, как плохо меня держат. Но теперь я могу распрямить плечи, даже если мне по-прежнему кажется, что на них лежит бревно.
– Я не пойду с тобой к твоему Древу, Фэйтай, – называю его так, потому что не знаю его нового, взрослого имени. – Но я буду рад видеться с тобой, если сойдутся наши пути.
– Я буду рад видеться с тобой, – грустно соглашается он.
И я ухожу к пещерам под корнями, чтобы собрать вещи в дорогу. Навстречу мне выходит Джа’кейрус, и в кои-то веки на нём штаны, рубаха и даже куртка. За плечом – мешок с припасами и лук без тетивы, на поясе висит топорик, на груди – колчан.
– Повремени немного, – говорю ему, – подожди меня. Я не пойду с тобой по всем твоим дорогам, но, думаю, не будет вреда, если мы вместе дойдем до какого-нибудь изгиба тропы.

2. Осина
Изгой 

Осина вынослива, терпелива и приучена опираться только на саму себя. Она всего боится, это правда – но правда и в том, что осина способна прорасти даже в преисподней.

Дмитрий Самохин 
Мотылек

– Мы просто спим вместе, – сказал Крэг Шу по прозвищу Дракончик, младший брат из троицы братьев Шу, известных на весь Большой Исток.
– И что мне с того, что вы спите вместе. Нашел чем удивить. Ты мне лучше скажи, кто подбросил гром-пакет тетушке Пиу? Отчего она сделалась очень шумной и раздражительной, и мешала всем окружающим спать спокойно до самого утра, – поинтересовался я, смотря в честные глаза Крэга Шу.
Дракончик умел изобразить невинность. Только меня не обманешь.
– Преподобный, я тут ни при чем, – развел руками Крэг Шу.
– Конечно, ни при чем. А кто несколько дней назад обещал Сэму Доходяге, что расквитается с тетушкой Пью за гнусную пакость, которую она совершила над Лизой Бабочкой, с который вы, кстати, спите вместе. Старушка недолюбливает легких девушек. А кто так не легок на передок, как Бабочка, подбрось да выбрось.
– Красиво плетете, преподобный Крейн. Вам бы сказки писать да книжки издавать, – горько усмехнулся Дракончик и оправил свои встопорщенные усы.
– Зачем мне сказки, когда жизнь куда интереснее любых книжек, – сказал я и потянулся к стакану.
Дракончик пил «Протоку № 3». Я же гнусное пойло на дух не переносил. Хотя иногда по долгу службы приходилось употреблять. Особенно с Зеленым. Ведь Зеленый без «Протоки» даже разговаривать не станет. У него без «Протоки» мысль работает, как бы быстрее ее, родимую, раздобыть и употребить по глотку. Я всем напиткам предпочитал «Гиннес», вот это пиво так пиво, не то что ваша «Протока». Только вот добыть его в наших палестинах весьма тяжело. Власти в Большой Исток дорогое пойло не ввозят. Считают, что альтеры достойны только «Протоки» и прочих сомнительных удовольствий. Одна надежда на Ваню Бедуина. Он за кордон как к себе домой ходит и периодически приносит с собой что-нибудь интересное. Не для себя, так на продажу. Зная мои вкусы, а также вкусы ряда уважаемых горожан, он время от времени пригоняет с десяток коробок вкусного пива хозяину «Зажигалки», самого известного паба на весь Большой Исток. – Так скажи мне, Дракончик, если не ты обидел тетушку Пью, так кто же тогда такой смелый? – недоуменно спросил я.
– А я знаю, – разыграл обиженную невинность Дракончик.
Я ему не поверил. Может, конечно, и не он обидел тетушку, но уж точно знать должен, кто постарался. Только уперся гад, теперь ни слова из него не вытянешь. Вдруг у Ника Красавчега получится. Он скоро должен прийти.
Стоило мне о нем подумать, как дверь бара хлопнула, и в зал вошел наш любимый шериф. Он огляделся по сторонам. Утром в пабе мало альтеров. Люди делом занимаются, им некогда время свое пропивать. Вот к вечеру здесь будет не продохнуть. Появится весь цвет Большого Истока. Возможно, Зеленый или Злой выползут из берлоги. Раньше они все время вместе зависали, но в последнее время что-то промеж них случилось. Теперь не разговаривают, хорошо хоть ядом друг в друга не плюются. Хотя могут. У Зеленого после «Протоки № 3» в организме повышенное содержание кислоты. А Злой сам по себе ядовитый. Ему для этого ничего делать не надо.
Ник Красавчег приблизился к нашему столику, плюхнулся на свободный стул, заложил ногу на ногу и нахально посмотрел на Дракончика.
– Что, Шу, попался-таки? Судить тебя будем по всей строгости закона с прицелом на военное время.
– Какое военное время? Кто попался? Не берите мине на испуг, гражданин начальник. Я ни в чем не виноват, – не на шутку испугался Дракончик.
Красавчег только с виду такой добрый, а к типам сомнительным, способным на нехорошее, не просто строг, а предельно педантичен. Сказал посадит – значит, посадит. Сказал расстреляет, значит, пора читать отходную молитву.
– Военное время – оно всегда идет. Потому что вся наша жизнь война. А по остальным вопросам будь осторожен, Шу, потому что пока у меня никаких доказательств на тебя нет, но ведь будут. Что не может не успокаивать, – нахмурился Ник Красавчег, отчего стал неприятен. – Верно я говорю, преподобный?
– Так точно, подбрось да выбрось, – подтвердил я его слова.
– Так что гуляй пока, Дракончик. И не обижайся, если тетушка Пью захочет тебе отомстить. Мы ей сказали, что за бессонную ночь и траченные нервы ты ответ несешь.
– Но так же нельзя. Скажите ему, преподобный, – не на шутку испугался Дракончик.
– Нельзя, – согласился я. – Только вот и с гром- пакетом баловаться да людей невиновных обижать тоже нельзя. Так что выясняй с тетушкой Пью, что можно делать, а чего нельзя. Думаю, у вас получится найти общий язык, подбрось да выбрось. А теперь свободен. Мечтаю, чтобы ты растворился, причем как можно быстрее, и не портил мне утро своим лживым лицом.
Дракончик хотел было что-то сказать, но обвел нас взглядом и убедился, что стоит воздержаться. Здоровье, оно одно на всю жизнь, а тут можно его запросто потерять. Он вскочил, бросил на стол десятку и убежал, не оглядываясь.
– Где ты пропадал все утро? Почему я должен с подозреваемым работать? – сделав недовольную физиономию, спросил я.
По лицу Ника забегали гримасы. Магия мужского обаяния. Вот Красавчег бабам нравиться умеет. Разве это опасное свойство? Но обычные люди считают, что да, поэтому и упекли Ника, как и всех остальных, в Большой Исток. Правда, живется нам тут намного лучше, чем снаружи. Ведь здесь все свои. А там я себя чувствовал чужим, лишним среди толпы.
– Ты не поверишь, я вчера с такой девчонкой познакомился, – мечтательно вздохнул Ник, закатывая глаза.
– Вот избавь меня от подробностей. Не хватает мне еще пошлятины для красоты ощущений. И так Дракончик все утро испортил, а тетушка Пью приперлась ко мне в семь утра и спать не дала.
Я провел ладонью себе по горлу, показывая, где я видел весь этот мир с его проблемами. И для убедительности намерений добавил:
– Подбрось да выбрось.
– Ладно, если ты не хочешь слушать, какой у тебя друг счастливый, то я тебе расскажу про другое, – радостно заявил Ник Красавчег.
Чутье подсказывало мне, что разговор опять пойдет про женщин.
– Ладно, делись, что ты сияешь как начищенный пятак, – разрешил я, прихлебывая пиво из большой кружки.
Захотелось курить. Я достал трубку, старательно ее набил, поджег табак и затянулся. Крепкий, зараза. Табачок из-за кордона мне Ванька Бедуин таранит. Куда ни посмотри, весь мир вокруг него крутится.
– Я тут по дороге в «Зажигалку» такую девчонку видел. Огонь. Черненькая. Сиськи во, попа ВО! Ножки стройные. И я ее не знаю, – развел руками Ник Красавчег.

– И что тут такого удивительного? – поинтересовался я. – Ты, конечно, мужик видный, но в Большом Истоке женщин много.
– Да дело не в этом. Понимаешь, идет вся такая краля, принцесса из народа, а в руках чемодан тащит.
– И что? Подбрось да выбрось, чемодан – удивительное дело. Ты, Красавчег, ближе к телу, точнее к делу, – потребовал я.
Как бы я ни старался показать, что новость мне не интересна, но отчего-то чемодан приковал мое внимание. Может, у Ваньки Бедуина конкурент появился. Теперь чемоданами контрабанду таскать будет.
– Да тут не в чемодане дело. Вернее, конечно, в нем, но скорее в контрасте, – неожиданно выдал Ник.
– Теперь я понял, что ничего не понял, – зло заявил я. – Зеленого на тебя нет. Сейчас бы голову отгрыз за такие умные слова. Надо к народу поближе быть да попроще, чтобы каждый орк с тремя классами образования и длинным коридором тебя понял.
– Я вот что имел в виду, Крейн. Девушка типа принцесса, одета шикарно, все такое яркое, ухоженное. А тут чемодан. Ему лет сто еще в прошлом веке исполнилось. Потертый, засаленный, громоздкий, с большими ржавыми застежками. В общем, на какой помойке она откопала чемодан, один создатель знает. И теперь меня гложет вопрос. Зачем он ей потребовался, чемодан этот.
– Я тебе удивляюсь, Красавчег. Вроде мужик взрослый. Опять же шериф. А ведешь себя как мальчишка, подмышек не нюхавший. Ну, если тебе так интерес раздуло, подошел бы к девушке и снял опухоль. А то весь день мучиться будешь, а ночью страдать.
– Прав, Крейн. Чертовски прав. Вот сейчас сижу и думаю. Правда, чего я не подошел. А ведь тогда прошел мимо, цепанул взглядом, удивился, но растерялся как-то, – озаботился сильно Красавчег.
– Стареешь, Ник. Подбрось да выбрось. Раньше бы ты не позволил себе такую роскошь, как растерянность. Подумаешь, девушка. Ты когда в последний раз перед девушкой дар речи терял и превращался в слизня? На тебя это не похоже, Ник. Померь температуру, пока череп не взорвался.
– Прав ты, Крейн. Как всегда. Чего-то хватку теряю. Может, пора на пенсию.
Я прикончил кружку с пивом и задумался, стоит ли брать вторую. Или для одного утра одного Гиннеса вполне достаточно, чтобы почувствовать себя счастливым.
– Если ты уйдешь на пенсию, что тогда случится с Большим Истоком? Народные волнения и восстание обезьян. Лучше сиди на месте, так всем спокойнее. К тому же какая пенсия в неполные сорок. И не мечтай даже.
Все-таки я решил, что вторая кружка будет лишней. Мало ли что сегодня еще приключится, а я уже под градусом. Утреннее воздержание приводит к лучшему взаимопониманию с народом.
– Есть предложение, – сказал я.
– Весь внимание, – сгримасничал Красавчег.
– Чемодан был тяжелый?
– Пушинкой его назвать сложно, а до бетонной плиты чутка не дотягивал.
– Значит, с такой тяжестью она далеко не могла уйти. И если мы сейчас оторвем свои задницы от уютных кресел, подбрось да выбрось, то сумеем ее нагнать и удовлетворить твое любопытство. А то я за твое здоровье беспокоюсь. Нельзя же так себя изводить.
– Хорошо придумал, Крейн. Светлая голова, – обрадовался Красавчег.
– Так где, говоришь, ты ее видел?
– На Липовой возле магазина Доктора Бро.
– Совсем недалеко, – сказал я, поднимаясь из-за стола.
Но осуществить задуманное нам не дали. Дверь бара хлопнула, и к нашему столику засеменил Слава Не Пришей Рукав. Странное у него прозвище. Никто не знает, почему его так все зовут.
– Вот вы где. Я вас повсюду ищу.
– А чего нас искать, мы что, Эльдорадо.
– Там такое!.. Там такое случилось.
Слава Не Пришей Рукав тяжело дышал. Видно, бежал всю дорогу.
– И что там опять у нас стряслось? – спросил Ник Красавчег.
– Коля Факел…
– Что Коля Факел, подбрось да выбрось, – красноречие Славы меня жутко раздражало.
– Коля Факел погиб.

* * *

Коля Факел личного приземления не имел. Снимал угол у тетки Клык Марьи Ивановны. Она владела домом номер 12 по Расторопной улице, место сомнительное, славы дурной, да и Коля Факел тоже не пай-мальчик. За ним такие дела водились, что если бы его поймали с поличным – сидеть бы ему до скончания веков в Доме Покоя.
На Расторопной мне доводилось бывать раньше, впрочем, как и Красавчегу. По долгу службы и не в такую клоаку приходилось лезть. Поэтому ничему не удивляясь и ни на что не обращая внимания, мы добрались до места происшествия. Воспользовались полетом, ведь если напрямик на колесах, то можно полдня потратить на блуждания. А тут взлетел и на месте.
Дом в пять этажей над землей, а шестой уже давно ушел под землю, был взят под контроль кентаврами, так в народе звали подчиненных нашего шерифа. На большой земле их величали грозно – легавые, а тут кентавры. Должны же наши копы от пришлых чем-то отличаться.
Опустившись на землю, мы направились к дому. По дороге нас перехватил ретивый капитан, командующий на объекте.
– Шериф, тут такое дело.
– Ты не телись, не в молочном цехе. Мне по ходу действия все рассказали. Сейчас на месте все глянем и заценим, – осадил его Ник Красавчег.
Капитан на меня даже не взглянул. Вот что значит почет и уважение. Боятся гады, знают, что я их подноготную могу до чистых ногтей вызнать. Мне для этого трудиться не надо. Достаточно только в глаза взглянуть.
– А где сейчас наша Мария Ивановна? – спросил Красавчег.
– Тетка Клык уехала к дочери в гости еще вчера вечером. Так до сейчас не вернулась, – отрапортовал капитан.
– Хорошо, что не вернулась. С ней мы завтра поговорим. Есть за что по душам потрещать, – сказал Красавчег. – А ты проследи, чтобы когда она вернулась, больше никуда не делась. А то мало ли что, какие у людей нервы.
– Будет сделано.
– И еще… зачем столько массовки по такому рядовому случаю. Всех лишних кентавров по стойлам. Незачем народ честной пугать грозным видом.
– Все будет исполнено, – испуганно отчеканил капитан и попытался отдать честь.
Комната, если тот хламовник, в котором мы оказались, можно было назвать комнатой, походила на берлогу медведя-алкоголика. Столько старья я за всю жизнь не видел. Похоже, дела у Факела в последнее время шли не очень удачно, и он решил переквалифицироваться в старьевщики.
– Чем в последнее время Коля промышлял? – спросил я.
– Раньше он с Бедуином время от времени ходил. На Большой земле промышлял грабежами, часто с поджогом, по призванию. Мы на его фокусы глаза закрывали. Что на Большой земле происходит, то Большой Исток не касается. Но потом дело громкое вышло, его еще Школьным костром прозвали. Коля по пьяни не в то здание завернул. И вместо банка в школе оказался, спалил ее под корень. Хорошо, что дело ночью было, и никто, кроме сторожа, не пострадал. Да и сторож отделался только алкогольным синдромом, недели две стресс после пожара водкой лечил. Так Колю после этого дела сильно пробрало, и он больше на Большую землю не ходил. Заело его, что мог он детишек невинных запечь. Вот уже два месяца из Большого Истока ни ногой. Пару раз пожарным помогал, больше ни в чем предосудительном замечен не был.
Красавчег изложил все предельно ясно. Но все-таки что-то меня в этой истории смущало. Совесть – оно, конечно, дело понятное. От нее, как известно, далеко не скроешься, все равно заест. Но вот откуда она могла взяться у такого прожженного циника, как Коля Факел – вопрос с подвывертом. На него попробуй ответь. Колька попал в Большой Исток не младенцем, а вполне взрослым дяденькой с устоявшейся психикой и жизненным укладом. Очень уж обычников не любил. А чего их любить, когда они его двадцать лет за человека не держали.
– Скромное жилье, подбрось да выбрось.
– А у тетушки Клык Марьи Ивановны хором нет. У нее рабоче-крестьянское общежитие. Да и с санитарными нормами вечные проблемы, – с ядом в голосе сообщил Красавчег.
– Так чего не прикроете?
– Если прикроем, где вся эта шушера ночевать будет. По домам солидным пойдет, горло драть будет. Лучше уж здесь под присмотром.
– Логично, подбрось да выбрось. Только одного не пойму. Говорили, Коля Факел погиб, только что-то тела не вижу.
Я оглянулся по сторонам. Нигде ничего подозрительного. Постель не прибрана. На шатком столе, застеленном дешевой китайской клеенкой, початая бутылка коньяка, две пустые рюмки, тарелка с недоеденной закуской, по которой бегал таракан, ища пути к отступлению, под столом наблюдалась пустая коньячная бутылка. Вот и весь натюрморт.
– Да, кстати, а где тело? Мы сюда что, жилищный вопрос приехали обсуждать? – возмутился Красавчег. – Капитан, проясни ситуацию. Капитан, ты где?
Капитан вырос как из-под земли. Попытался отдать честь, вышло скомканно.
– Осмелюсь доложить. Тела-то нет.
– То есть как нет, подбрось да выбрось, – изумился я до невозможности.
– В привычном понимании тела нет, – испугался капитан.
– Что значит в привычном, непривычном. Я перестаю вас понимать, капитан. Потрудитесь внести ясность, – закипел Красавчег.
– Так это. Вот все, что осталось от Коли Факела, – сказал капитан и кивнул на стену позади нас.
Резко обернувшись, я заметил огромное выжженное пятно на белой стене. Теперь понятно, почему я его не заметил. Пятно формой напоминало человеческий силуэт, поверить в то, что это все, что осталось от Коли Факела, было очень трудно.
– Подбрось да выбрось!!!
– И не говори, – выдохнул изумленный Ник Красавчег. – И как такое могло произойти?
– Чтоб мне быть таким умным, – ответил я. – Вы уверены, что пятно и есть наш потерпевший? Других тел нет?
– Наши спецы соскоблили пепел со стены, провели анализ, достоверно пепел принадлежит Факелу. Даже Карма подтвердила, – смущаясь отчего-то, сказал капитан.
– Ну, если Карма подтвердила, то сомнений быть не может. Тогда мы в глубокой заднице. Я не представляю, что тут могло произойти, что нашего Колю так раскорячило.
– Будем копать, – сказал задумчиво Красавчег. – Одно ясно, Факел последний вечер своей жизни провел в бурной компании. И успел хорошо отдохнуть. Надо найти альтера, с которым вчера Коля умеренно возлиял. Капитан, ставлю задачу. Обойдите соседей, опросите народ, кто что видел. А мы с преподобным поедем. Нам тут больше делать нечего. Появится что серьезное, звоните.

* * *

– Ты слышал, Крейн, про нас с тобой уже стихи слагают? – поднимаясь по ступенькам крыльца, заявил Ник Красавчег.
– Подбрось да выбрось, неужели. И чем же мы так прославились и заслужили, – удивился я.
Наш народ стихосложением не очень-то балуется. Не та закалка. Правда, есть исключение – Дамиан Болтун. Тот любит покуражиться над словом. Понятное дело, от его слов мир чуть-чуть меняется. Грех не воспользоваться такой возможностью.
– Догадайся с трех раз, и оба раза как в небо, – Красавчег приземлился в кресло напротив и хищно осмотрел плетеный столик на предмет чем бы поживиться.
Сграбастал бутыль с вискарем, налил мне, не обнаружил второго стакана и, не церемонясь, хлебнул солидно из горлышка.
– Подозреваю, что во всем виноват Коля Факел, вернее его нелепая смерть.
– Зришь в корень. Хочешь послушать сатирические вирши?
И, не дожидаясь моего согласия, Ник продекламировал:

Как у нас в Большом Истоке шум, переполох. 
Преподобный и Красавчег уж не ловлют блох. 
Все случилось очень рано в доме тетки Клык, 
Из Коли Факела негодяи сделали шашлык. 

– Хорошо сказано, ничего не скажешь. Подбрось да выбрось.
– Там еще продолжение есть. Слушать будешь? – лукаво спросил Красавчег.
– Избави меня боже. Еще под вечер портить себе настроение. Как твои кентавры продвинулись в поисках злодея, прикончившего Факела? Или куплет и есть свежие сводки с полей?
– Других новостей сообщить не могу. Топчемся на месте. Соседей опросили, так они словно ослепли напрочь. Никого не видели, ничего не знаем, – развел руками Красавчег и облизнулся на вискарь.
– Подожди. А кто у нас на районе умеет глаза красиво отводить? – закралась мысль в голову.
– Проверял уже. Майк Гнутый к этому делу непричастен. Он уже три дня как животом мается, с белого друга не слезает. То ихтиандра зовет, то похоронные марши играет.
– Плохо. Версия красивая, – искренне расстроился я.
– А еще какие-нибудь светлые версии есть, Крейн? Или мы правда больше ни на что не годны?
Чувствовалось, что за последние два дня, что прошли с момента смерти Факела, Красавчегу сильно досталось. Работы шквал, а тут еще и общественность негодует, что среди них убийца как у себя дома разгуливает, и никто ничего не делает, чтобы помешать ему творить нехорошее.
– Пока в голову ничего не идет. Пусто, словно в бункере в раю. Кому мог Факел помешать. Он же мирный человек. На чужое никогда не зарился. А если и подрабатывал на себя чем незаконным, то никому от этого плохо не было, – задумчиво произнес я.
– Люди испуганы. И их можно понять. Может, встретимся со Злым. Он везде летает. Все видит.
– И что нам от Злого, подбрось да выбрось. Он-то, конечно, летает, только вот в окна к людям не заглядывает. Не поможет он нам. Надо кентавров твоих строить да по злачным местам пройтись. Может, кто что слышал. И внимательнее место преступления осмотреть. Не может там совсем следов не остаться.
В глубине дома послышался телефонный звонок. Вставать лениво, идти куда-то тем более. Вечер все-таки поздний, кому мог я потребоваться. Но телефон проявлял настойчивость. Пришлось уважить незнакомого собеседника.
В трубке слышно было тяжелое дыхание, словно кто- то со всех ног бежал на последний сороковой этаж небоскреба.
– Это дом преподобного Крейна? – спросили.
– Да. Чем могу быть полезен?
– Шериф у вас? Он к вам направлялся. Нам очень нужно с шерифом поговорить, – одышка усилилась.
– Ник, тебя хотят, – позвал я Красавчега, зажав трубку рукой.
Вернувшись в кресло, я наплескал себе еще стакан виски, чувствуя при этом, что стоит закончить с вечерним удовольствием, иначе удовольствие прикончит вечер. Красавчег вернулся быстро, не прошло и пяти минут, при этом вид у него был весьма раздосадованный.
– Беда случилась, – сообщил он.
– Говори, – потребовал я, отставляя в сторону стакан.
Похоже, вечер перестал быть томным.
– Марка Одержимого прикончили.
– Подбрось да выбрось, – не смог я сдержаться.

* * *

Марк Одержимый был метаморфом, и проживал он на Караванной улице, что на углу возле Сытного рынка. Там же в свое время жила Роза Калейдойнен, известная на весь Большой Исток своей прозорливостью. Многие держали ее за гадалку, хотя на деле она просто умела прозревать будущее. Правда, недалеко и очень туманно, но ей хватало, чтобы зарабатывать на кусок хлеба и быть уважаемой в народе. Роза прожила долгую жизнь, но погибла при странных, так до сих пор и не выясненных обстоятельствах. Я помнил день, когда нашли ее тело, в мельчайших подробностях. И хотя с тех пор прошло уже десять лет, Караванная улица не изменилась. Все те же старые покосившиеся домики в три-четыре этажа с балкончиками. Их строили еще тогда, когда Большой Исток не был отдан под заселение альтерам.
Нас с Красавчегом встречали. Трое кентавров весьма грозного вида с надвинутыми на глаза фуражками и постными лицами. Видно, что на службе они уже давно. Без выходных целый месяц, и от одного вида потенциально опасных горожан их тошнит. Заметив нас, они подтянулись, козырнули синхронно и сделали вид, что при исполнении.
Одержимый проживал на последнем этаже в квартире номер 417. Когда-то там обитал Зеленый, в ту пору, когда он еще был законопослушным гражданином. Впрочем, это было очень давно. Марка прозвали Одержимым за то, что когда он сильно нервничал, начинал меняться. Повлиять на процесс и остановить никак не мог, единственный выход – успокоиться и начать думать о чем- нибудь приятном. Но у него не всегда получалось, поэтому соседи и знакомые порой становились зрителями невиданного цирка. Большой амурский тигр вдруг превращался в макаку, которая демонстрировала всем свой голый зад, после чего оборачивалась кабинкой общественного туалета. И так из одного в другое, Марк мог чудачить часами. Мальчишки-озорники, к которым уже давно пристально приглядывался Ник Красавчег, чтобы получить удовольствие от просмотра бесплатного цирка, время от времени жестоко шутили над Марком. Зная его впечатлительную натуру, они ему в квартиру то препарированного воробья подбросят, то выпотрошенную бродячую собаку. Марк впадал в буйство, и вместе со всеми остальными малолетние бандиты наслаждались его метаморфозами.
– О происшествии доложила соседка Марка. Она время от времени заглядывала к нему, чтобы помочь по хозяйству, – сообщил один из кентавров, вызвавшийся сопровождать меня и шерифа до места преступления.
– Чем себе на жизнь Одержимый зарабатывал? – спросил я.
– Он был краснодеревщиком. Нельзя сказать, что жировал, но и бедным его назвать сложно, – сообщил мне Красавчег.
– Так, а что же все-таки произошло, что мы сорвались с места и помчались на ночь глядя на другой конец города? – спросил я.
– На Марка опять что-то нашло, и он обратился, а вот вернуться назад никак не может. Есть подозрения, что уже никогда не сможет. Поскольку скончался от напряжения, – доложил Красавчег.
Мы оказались в просторной квартире из четырех комнат, заставленной древней мебелью. Чувствовалось, что здесь жил человек, который понимает толк в хорошей обстановке. По комнатам сновали кентавры, что-то обсуждали, что-то записывали, заглядывали в каждый угол. Шла привычная оперативная работа на месте преступления. На наше появление никто не отреагировал.
Вдвоем с Красавчегом мы обошли и осмотрели все комнаты. Ничего интересного. И никаких следов преступления.
– Подбрось да выбрось, и где же тут Марк? – спросил я.
– Сам не понимаю, – сказал Красавчег, оглядываясь по сторонам.
Ник остановил пробегавшего мимо кентавра и задал ему этот вопрос.
– Так ведь никто не знает. Он же обратился, а вот во что и как теперь выглядит, мы пока не знаем. Рядом с ним никого не было. Пытаемся вычислить.
Ник Красавчег выругался грозно, но кентавра отпустил.
– Что делать будем, Крейн? Народ узнает, паника поднимется, а нам пока даже тело не предъявить.
– Если тела нет, а мы уверены в его существовании, значит, надо искать.
Происходящее мне очень не нравилось. Я поискал глазами, куда бы присесть. Все стулья и кресла были завалены хламом, старыми журналами, раскрытыми посередине книгами, давно не стиранной одеждой. На большом столе, накрытом прожженной во многих местах старой скатертью, стояли большая бутылка водки и пара стаканов, несколько пустых пивных бутылок сгрудились под столом. Рядом с водкой стояла тарелка с закуской. Скромные несколько кружков колбасы, пара соленых огурцов, маринованные помидорчики и чеснок.
– Подозреваю, что в последний день жизни Марк с кем-то встречался и выпивал. Это похоже на Колю Факела. Тот тоже перед смертью отдохнул с чувством, расстановкой, – сказал Красавчег.
– Надо бы найти этих неизвестных собутыльников. Уж они-то точно должны что-нибудь знать, – сказал я, присев на краешек второго обеденного стола.
Кстати, а откуда в одной комнате два обеденных стола. Интересно, от жадности, или Марк взял работу на дом. Мне показалось, что стол подозрительно пошатнулся и словно бы вздохнул. Наверное, именно так честные люди сходят с ума.
В этот момент один из кентавров заглянул в комнату и подозрительно на меня посмотрел:
– Что вы сделали?
Ник Красавчег также с сомнением уставился на меня.
– Крейн, а ну-ка встань, – попросил он.
Я поднялся, пока еще не понимая, что происходит. Ник и безымянный кентавр осторожно приблизились к столу, на котором я сидел, и стали осматривать его со всех сторон.
– Кажется, Марка мы нашли, – через некоторое время сообщил мне Красавчег.
Я с подозрением воззрился на обеденный стол. Большой, красного дерева, новенький, словно только что изготовленный. Кажется, еще даже лак не успел просохнуть. Странно, что я не прилип.
– Подбрось да выбрось!..
– Вот то-то и оно, – согласился со мной Красавчег и посмотрел на прозорливого кентавра. – Ты кто такой?
– Джек Браун, – ответил тот.
– Если я правильно помню, ты лучший следопыт. Можешь след взять?
– Я, конечно, попробую, но ничего обещать не могу. Я чувствую обрывки линий, но смогу ли раскрутить клубок, вопрос.
– Приступай, Джек Браун. Возьми с собой парочку кентавров, и попробуйте показать отличный результат. На рожон не лезть, найдете бандюгана, брать не пробуйте. Сразу меня с преподобным зовите.
Кентавр коротко кивнул.
– Выполнять!
Кентавр выбежал из помещения, словно легавая, взявшая след.

На горе стоит кабак. 
В кабаке сидит дурак. 
Курит тот дурак табак, 
Ждет, когда же свистнет рак, 

пробормотал себе под нос пожилой кентавр, вальяжно прогуливающийся по коридору.
– Думаешь, у Брауна получится найти преступника? – спросил я.
– Шансы есть. Но там, где из Коли Факела сделали силуэт на стене, никаких следов не осталось. Тут же есть зацепка. Если опять никого не найдем, завтра стихоплеты начнут новые вирши по улицам города распевать.
– С этим ясно, надо теперь подумать, как мы можем Марку помочь. Не век же ему столом жить, – предложил я.
– А чем мы ему помочь можем? Ты что-нибудь понимаешь в метаморфах? – спросил Ник.
– Я-то ничего в этом не понимаю. Но вот Рик Шепот в этом толк знает. Думаю, надо его просить о помощи.
Ник Красавчег поморщился, словно откусил добрую часть лимона.
– Тебе он, может, и поможет, Крейн. А меня даже на порог не пустит.
В этом была правда. Рик Шепот не любил Ника Красавчега, и тому были причины.

* * *

Рик Шепот согласился нам помочь. Правда, при упоминании Ника Красавчега зашипел на меня и посоветовал проваливать подобру-поздорову. Я никак не мог понять этого Рика. И чего он на Ника обозлился? Подумаешь, несколько лет назад замутил шашни с его бывшей женой. Предположим, в ту пору она еще не была бывшей. Но разве ж в том виноват Красавчег, ведь у него дар такой. А кто против дара сражаться будет? В какой-то степени все мы рабы своего таланта. Несмотря на это, Рик Шепот до сих пор терпеть не мог нашего шерифа и старался держаться от него подальше. Хорошо, что Шепот профессор математики, человек интеллигентный, а то в среде метаморфов до сих пор бытует обычай кровной мести. Устроил бы он нашему шерифу кровавую баню за поруганную честь, а так матрицы решает да корни из квадратных уравнений высчитывает – мирный человек.
Теперь о судьбе Марка Одержимого можно было не беспокоиться. Если его реально вернуть к человеческой жизни, Рик Шепот справится. Я сочинил для него пропуск на место преступления, чтобы кентавры к мирному человеку не цеплялись, и поехал домой. Было глубоко за полночь.
На обратном пути я встретил девушку с чемоданом. Ту самую, о которой мне так долго рассказывал Ник Красавчег. Она плелась по улице, и вид у нее был очень утомленный. И чего она повсюду со своим чемоданом таскается. И ведь что интересно. Сама такая утонченная, гламурная, вся на последнем писке моды, а чемодан у нее – крик о помощи из лавки старьевщика. Я даже не знал, что такие еще есть в Большом Истоке. Девушка шла по кривой улице, смотрела перед собой и о чем-то думала. Когда я проехал на своем красном Бьюике Роудмастере 1954 года выпуска с белой крышей, она даже не оглянулась.
Но вскоре мне стало не до нее. Мысли ушли далеко вперед. Похоже, мне не дадут покоя нынче ночью. О сне можно забыть глубоко и надолго. На крыльце моего дома сидел Крэг Шу по прозвищу Дракончик и курил какую- то гадость.
– О! Преподобный, я вот тут вас и дожидаюсь, – обрадовался он моему появлению.
Отчего-то ответной радости я не испытывал.
– Что тебе надо? На часы ты хоть иногда смотришь, подбрось да выбрось?
– Так это… Я к вам по делу, – растерялся Крэг Шу.
– Дела могут и утра подождать. А моя подушка давно по мне соскучилась, – проворчал я. – Что тебе надо?
– Только поговорить. Ничего больше. Дайте мне пять минут, и все будут довольны. А овцы начнут сожительствовать с волками.
Я обреченно опустился в плетеное кресло и достал из кармана пиджака пакетик с трубочкой и табаком. Неспешно набив трубку, я раскурил ее и, наслаждаясь ароматным дымом, помолчал, собираясь с мыслями.
– Теперь говори. И надеюсь, твои новости сумеют развеять мою скуку.
– Не режьте меня без ножа и правды, преподобный. Мне таки есть что сказать за последние чудовищные недоразумения, – развел руками Дракончик, достал из кармана куртки пачку сигарет, засунул одну в рот, подпалил и запыхтел.
– Слушаю тебя, Крэг, и заметь, я всегда к тебе хорошо относился. Другого бы выставил давно.
– Во-первых, хочу сказать за тетушку Пью. Мы с ней уладили наши непонятки. Теперь она счастлива. Я счастлив. Все счастливы.
– Счастлив это слышать. Ты ради этого мне спать не даешь? – я выпустил густой дым в ночной воздух. – Я пришел по поручению Обчества. Оно просит вам передать, преподобный, что сильно обеспокоено произошедшим. И заверяет, что к беспределу не имеет никакого отношения. Ручаться за Зеленого и Злого не можем, поскольку они всегда отдельно от Обчества жили и бедокурили.
– Это все? – недовольно пробурчал я.
– Почти. Обчество просит передать, что если к ним в руки попадется негодяй, осмелившийся пугать честных граждан, то они его поймают и доставят вам или шерифу в целости и сохранности. Ну, разве что несколько ребер попортят, но только в процессе транспортировки, – при этом Дракончик состроил такое честное выражение лица, что ему удалось бы провести суд присяжных, составленный из одних апостолов.
– Слушай внимательно. И передай Обчеству. Слышал, слушал, думал… много… одобряю, – сказал я, поднимаясь из кресла.
Дракончик тоже вскочил со ступенек.
– Может, у Обчества есть соображения, почему под раздачу попали Коля Факел и Марк Одержимый? – спросил неожиданно я.
– Так это. Обчество не знает. И я не знаю. Их вроде ничего не объединяло. И незнакомы они были. Правда, есть кое-что. Оба любили выпить да баб любили. И все время в одном и том же магазине затаривались. В Бублике.
– В Бублике, говоришь, – задумался я. – Что ж, посмотрим на этот Бублик.

* * *

Следующие три дня прошли спокойно. Никаких тебе происшествий. Правда, и никаких следов. Надежда, что кентавры во главе с Джеком Брауном выйдут на след преступника, не оправдалась. Несколько часов они бегали по городу, все в мыле. В результате остановились напротив Храма, где след потерялся. В моем Храме все было чисто. Я проверил несколько раз. Даже кентавров пустил похозяйничать. Сильно рассчитывали мы и на Рика Шепота, который должен был попробовать вернуть к жизни Марка Одержимого. Только и у него ничего не получилось. Сказал, Марк впал в закостенелую форму, так что его теперь или по прямому назначению использовать, или на дрова рубить. Ему уже все равно. Он давно ничего не чувствует. А ведь мы так рассчитывали, что Марк придет в себя и расскажет, как все произошло. Вдвоем с Красавчегом мы совершили визит вежливости в Бублик, где Факел и Одержимый закупались провизией, но и тут нам ничего не светило. Продавщица, девушка прелестной внешности и девственной глупости, не смогла вспомнить ни одного, ни второго. Во время допроса все время сбивалась на гламурные сплетни из глянцевых журналов. В общем, утомила наши мозги так, что мы позорно бежали из Бублика и поклялись без лишней надобности на полкилометра к унылому заведению не приближаться.
Мы как раз подходили к Зажигалке, когда произошло третье преступление. На пороге бара нас нагнал Джек Браун, который торжественно задыхающимся голосом сообщил, что нас срочно ждут на 3-й Травяной улице в доме номер девять. Больше он ничего не сказал и хранил молчание до самого места назначения.
Сперва я хотел возмутиться, почему за нами не прислали машину, подбрось да выбрось. Можно бы, конечно, и долететь, но жалко было попусту силы тратить, да и погода в последние несколько дней стояла нелетная. Как только Злой умудряется облака утюжить. Ведь несмотря на снега и дожди, каждый день взлетно-посадочную полосу тискает. Как выяснилось, зря я переживал. 3-я Травяная улица находилась всего в двух шагах от Зажигалки. Мы дошли за пять минут. При этом Джек Браун отказывался говорить, что стряслось, но постоянно повторял, что надо поторопиться, а то упустим.
Место преступления очень напоминало два предыдущих. Привычная холостяцкая квартира. Море хлама вперемежку с самым необходимым. Только одно отличало ее от того, что нам довелось видеть раньше. За похожим обеденным столом, накрытым на две персоны, за початой бутылкой коньяка и недоеденными закусками сидел человек. Если, конечно, так можно было назвать альтера, которого сильно заколдовали. И я его знал.
Перед нами сидел Ром Пломбир, известный на весь Большой Исток хирург. Золотые руки, как о нем все говорили. Он сидел за столом, печально уставившись на коньяк. В его взгляде читалось сожаление, что он уже не сможет прикончить бутылку и сбегать за добавкой. Половину его тела и часть головы покрывал толстый слой льда, и прямо на глазах он медленно нарастал, покрывая собой все тело. Стоял треск, словно при ледоходе. Губы Пломбира тонко подрагивали, зубы отчаянно стучали морзянку, а ледяная смирительная рубашка закрывала его целиком. Еще чуть-чуть, и она затянет полностью голову, перекроет дыхательные пути, и настанет конец.
Вокруг несчастного столпились кентавры и мучительно смотрели на страдания обреченного.
– Чего застыли, подбрось да выбрось! Помогите ему! – рявкнул я.
– Сбивайте лед. Не дайте ему задохнуться, – отдавал распоряжения Красавчег.
Кентавры его послушались, обступили Пломбира со всех сторон и стали обкалывать ледяные наросты. Сперва им удалось расчистить половину тела, но вскоре стало видно, что все это сизифов труд. Чем больше они скалывали льда, тем больше он нарастал.
– Может, Рика Шепота позвать? – предложил я.
– А он-то чем поможет? Рик по метаморфам специализируется. Тут другое заболевание, – отмахнулся от меня Красавчег.
– Тогда что делать будем?
– Нам Пломбира не спасти. Видно же. Не могут же кентавры до конца жизни обрабатывать Пломбира с утра до ночи. Даже если мне удастся выбить финансирование, вряд ли я найду достаточное количество добровольцев. Его же проще отпустить с миром, чем вечно спасать, – разочарованно процедил сквозь зубы Красавчег.
– Подбрось да выбрось, ну и положеньице. Надо спросить Пломбира, что он думает. Может, наводку такую даст, что мы найдем негодяя.
– Мысль дельная, Крейн, – согласился со мной Красавчег.
Ник отдал приказ, и двое кентавров в мгновение ока расчистили голову Пломбира. От заморозки и переживаний Ром Пломбир поседел. Он усиленно стучал зубами и явно что-то хотел сказать.
– Ром, ты же меня знаешь не один год. Скажи, кто такое сотворил и как у них получилось? – спросил Ник Красавчег, сев напротив Пломбира.
– Ммммм… оооо… тттыыылллеееккк… – сумел отстучать зубами Пломбир. Глазами он вращал так бешено, что у меня возникло опасение, что они сейчас выпрыгнут наружу.
Мотылек – информация полезная, только вот она нам ничего не давала. Она как сложное зашифрованное послание без ключа. И что с ним делать теперь? В Большом Истоке, и я это знал точно, нет никого по прозвищу Мотылек.
– Мотылек. Мотылек, – покатал на языке слово Красавчег и возмутился: – Какой такой Мотылек?
Ему это прозвище тоже было незнакомо.
– Оттттппппуууссттиттте ммменнняяяя, – отстучал Пломбир новое послание.
– Кто такой Мотылек? – настаивал на своем Красавчег.
– Ррриииттттааа Мммммоооотттыыыылллеееккк, – выдал несчастный.
– Отставить сбивать лед, – распорядился Ник Красавчег.
Он потянулся за бутылкой, налил коньяк по двум рюмкам и кивнул мне. Мол, присоединяйся.
Я не заставил себя уговаривать и жахнул коньяк, как последнюю гранату в подступающего врага.
На наших глазах Ром Пломбир превратился в ледяную статую, и мы с этим ничего не могли поделать. Выпили за упокой его души. Потом еще выпили.
– Подбрось да выбрось, а чем Пломбир был знаменит? – спросил я.
С Ромой мы знакомы не были, и ко мне в Храм он никогда не приходил.
– Он людей морозил. Мог лед из ничего создать. Мгновенная заморозка.
– И что, злоупотреблял своей силой?
– Какое там. Никогда ничего никому плохого не делал. Разве что замороженный сок в жару для ребятишек.
– Подбрось да выбрось, ничего тогда не понимаю. И что за Рита Мотылек? У нас на районе отродясь никого с таким именем не водилось.
– Вот и я о том же. Три трупа и ни одной зацепки. Не повесишь же на столбе объявление: «Ищу Риту Мотылек. Просьба кто ее знает, обращаться к преподобному».
– Ник, обязательно надо соседей расспросить. Может, хоть здесь кто-нибудь что видел. И пусть обходом займется Джек Браун. У него нюх на все подозрительное.
Красавчег подозвал к себе умного кентавра и отдал соответствующее распоряжение. Браун козырнул и исчез.
Мы как раз допили коньяк, когда Джек Браун вернулся, ведя за собой подозрительного старичка замшелого возраста.
– Каков улов? – спросил я.
– Вот этот пень кое-что видел, – ответил Браун.
– Но-но, попрошу без оскорблений. А то вообще ничего не скажу, – проскрежетал старик.
До чего же у него был неприятный голос.
– А вы что-то видели, дедушка? – зацепился за слова старика Красавчег.
– Я же об чем и говорю. В гости я пошел к тете Бесе. Она напротив по лестничной площадке живет. У нее вкусный чай очень. И телевизор показывает всегда. А не то что мой хлам – через раз и только две программы. Ночной канал для холостяков и магазин на диване. Мне сын уже сколько раз настраивал, но никакого результата. А зачем мне нужен ночной канал, если я уже давно забыл, как это делать, а что самое главное, зачем оно нужно. Да и от магазина на диване какой прок. Я вот в позапрошлом месяце не выдержал и купил у них набор ножей…
Похоже, старичок трудный оказался и с дефицитом общения. Если его не направить в нужное русло, то и к утру от него никакого толка не добьешься.
– Дедушка, так что же вы видели? – перебил его Ник Красавчег.
– Видел? Я видел? Ничего я не видел, – возмутился старик и огладил бороду. – Хотя постой, мил человек. Конечно, видел. Я же у тетки Бесе был в гостях. Она меня вареньем кормила и чаем поила. Ух, у нее и чай дюже вкусный…
– Так что же вы все-таки видели, дедушка? – чувствовалось, что Ник Красавчег еще чуть-чуть – и взорвется.
– Так видел я. Об чем и говорю, а вы меня все время перебиваете. И слова сказать не даете. По телевизору как раз передавали заключительную серию «Личное дело капитана Шевелящегося». Я его все время смотрю. Очень мне нравится актер, что главного героя играет. Чернявый такой, с бородкой, с вечно хмельным видом.
– Дедушка, – взрычал Красавчег.
– Так вот и говорю я, серия закончилась-то, я домой пошел, иду и вижу из квартиры вот ентой, где Ромушка проживает, выходит чемодан.
Или только мне одному показалось, но судя по злым лицам, все сошлись во мнениях. Старик просто издевается над нами.
– Какой такой чемодан? Дедушка, вы заговариваетесь. Может, вам доктора позвать?
– Не надо доктора, – твердо сказал старик. – Говорю я вам, из квартиры сперва чемодан вышел, такой старый, кожаный. У меня такой лет пятьдесят назад был. Еще во время войны. Потом девушка появилась. Молодая, красивая, модная.

* * *

Вот тебе и раз. Преступник у нас все это время под самым носом ходил, а мы на него внимания не обращали. Паскудная мысль глодала меня всю обратную дорогу. Судя по выражению лица Ника Красавчега, его она тоже не оставляла.
– А ведь она мне сразу подозрительной показалась, – наконец произнес Красавчег.
– Я ее тоже однажды видел. В общем, оба хороши. Новое лицо в Большом Истоке, а мы даже не полюбопытствовали: кто, откуда и чем человек дышит. А ведь сразу надо было связаться с Владом Таможенником и узнать, кто новый в Большом Истоке появился за последние несколько дней. Мы бы тогда сразу на Мотылька вышли, подбрось да выбрось.
– Не переживай, Крейн. Перехват уже объявлен. Скоро Мотылек будет сидеть у нас за решеткой, и мы тогда узнаем, зачем она учинила Большой Переполох.
Меня довезли до самого дома. Я пригласил Красавчега подняться ко мне, чтобы пропустить по стаканчику, но он отказался, сказал, что давно уже не спал в полную силу. Надо бы и отдохнуть. Завтра день трудный. Сил перед ним набраться следует.
Я вылез из черного служебного авто, попрощался с Ником и кентавром-водителем и направился по лужайке к дому. Открывая входную дверь, я ощутил странное предчувствие. Списал его на усталость и вошел внутрь.
Она была тут. Сидела на первой ступеньке лестницы на второй этаж, обнимала старый кожаный чемодан. При моем появлении она встрепенулась и посмотрела на меня.
– Вы – преподобный? – спросила она.
– Вы – Мотылек? – уточнил я, хотя и без расспросов все было понятно.
Она кивнула и печально улыбнулась.
– Мне идти некуда. Я подумала, что вы можете меня приютить, – тихим голосом сказала она.
Вот так поворот событий. Она что, дурочка совсем, ничего не понимает. Каждый человек в Большом Истоке, даже новичок, в курсе, кто такой преподобный Крейн. И прийти ко мне – это равносильно сдаче с поличным.
«А девчонка красива, очень красива», – неожиданно подумалось мне. Осиная талия, упругие бедра, красивая грудь, божественное личико, черные волосы. В такую можно и влюбиться.
… Я почувствовал, как во мне зарождается какая-то посторонняя энергия. Девушка вытаращилась на меня, черты ее лица потеряли привлекательность. А меня корежило так, словно к мозгу подключили электростанцию и пустили постоянный ток.
Девчонка не сводила с меня глаз, подернувшихся слезами. Вид у нее был испуганный. Она не желала мне зла, но делала так, что скоро я отдам концы, подбрось да выбрось. Я рухнул на колени. Глаза сильно заболели. Я потер их и обнаружил, что руки у меня в крови.
Девочка заплакала, схватила чемодан и бросилась к выходу. Обежав меня, она потянулась к ручке двери. В это время входная дверь резко открылась и ударила ее в лоб. Взмахнув руками, она упала навзничь. И в то же мгновение я потерял сознание.

* * *

– Ты в счастливой рубашке родился, Крейн, – заявил мне Красавчег.
Мы сидели на крыльце моего дома, попивали кофе и наслаждались солнечным утром. А ведь это утро я мог уже не увидеть.
– Я и сам себе удивляюсь, подбрось да выбрось. Мы же Пломбира тоже живым застали в процессе обращения, а остановить не смогли. Он умер. А меня с того света вытащили. И ничего. Даже глаза не слезятся, – отхлебнул я кофе и взял в зубы трубку. Пыхнул, затянулся и глубоко вздохнул.
– Это все Рик Шепот. Я его все-таки позвал на место преступления, показал, что сталось с Пломбиром, – начал Красавчег.
– И что, он стал с тобой разговаривать? – удивился я.
– Ну, я воззвал к его гражданской ответственности, – гордо заявил Красавчег. – Он осмотрел Пломбира. И дал наводку. Было о чем подумать.
– Когда же ты все это успел? – спросил я.
– Пока ты в бессознанке валялся. Кстати, пока ты был без сознания, и она тоже, процесс обращения не шел. Вот мы вас в искусственную кому и ввели. Так Мотылек до сих пор в ней находится. Есть подозрение, что если она очнется, ты начнешь умирать.
– Печально слышать, – сказал я.
– И все-таки. Преступника мы задержали, но я так и не могу понять, как она убивала. И зачем ей все это было нужно? – сокрушенно вздохнул Красавчег.
– Да не делала она ничего такого. Тут по-другому совсем дело обстоит, – вздохнул я.
– Так разъясни, Крейн. А то голова пухнет, словно тесто в квашне.
– Пока ты там возился с кентаврами, а я отлеживался от вчерашнего происшествия, я сделал то, что мы должны были сразу сделать. Связался с Таможенником и навел справки. Правда пять дней назад в Большой Исток приехала новая небольшая партия альтеров. Пять человек. И среди них девушка – Рита Мотылек. Я пошел дальше и раздобыл ее личное дело. Ничего примечательного. Девушка как девушка. Родилась, училась. Росла нормальным ребенком. Несколько месяцев назад у нее на глазах умер человек. Перед этим у них было свидание. Девушку задержали, допросили и отпустили. Против нее ничего не было. Потом произошло еще два подобных случая, когда здоровые мужики вдруг сердцем начинали страдать до летального исхода. Оба раза с ними была Рита. И тогда ею заинтересовались инквизиторы. Рассказывать тебе за этих тварей не надо. Они ищут таких, как мы, и отправляют в Большой Исток. Если случаются эксцессы, то убивают. Девушку поймали, убедились в том, что она альтер, окрестили Мотыльком. Она постоянно переезжала с места на место. Видно, за легкость в перемещениях и получила прозвище. Ее отправили к нам. В особенностях ее дара никто не разобрался.
– Глубоко копаешь, Крейн, – одобрительно покачал головой Ник. – Только все равно не понимаю, что же произошло.
– Я и сам не понимаю до конца. Могу сказать одно. Рита попала к нам в город и попыталась найти себе место. Но, видно, с деньгами было туго. Никого из знакомых. А Таможенник в тот день пил как сапожник и забыл о подъемных. Потом искать ее стал, да поздно. Она пошла по улицам в поисках ночлега. Набрела на Колю Факела. Он же был не дурак с девчонками пошалить.
– Это понятно. Но зачем она его? – спросил Красавчег.
– От испуга. Я сам почувствовал. Разговаривал с ней за жизнь, все хорошо было. Стоило подумать о ней как о женщине, тут меня и корежить начало, подбрось да выбрось.
– То есть пока Коля ее просто угощал да про красоты Большого Истока распинался, все было хорошо. Стоило ему попытаться подбить под нее клинья, так он сразу в тень на стене и превратился?
– Именно так. А Рита испугалась и убежала. То же повторилось с Марком, а потом и с Пломбиром. Потом и со мной.
– Хорошо, Крейн. Понятно почему, но не совсем понятно, как она это делала?
– Тут еще одно «но», Ник. Она не контролирует свою силу. Это происходит независимо от того, хочет она контакта с мужчиной или нет.
– Почему ты так считаешь?
– Вспомни первые свидания, подбрось да выбрось. Она пришла на них по доброй воле.
– Может, она просто деревенская дурочка и не понимала, что происходит? – предположил Красавчег.
– Вряд ли. Я с ней разговаривал. Не похожа она на деревенскую дурочку, – поспешил я его разочаровать.
– Остается вопрос, как она гробила поклонников?
– Именно в этом и состоит ее дар. Она обращает внутреннюю энергию против ее обладателя. В случае с альтерами энергия – их талант, их уродство с точки зрения обычных людей. Так Коля Факел остался всего лишь выжженной тенью на стене. Метаморф Марк превратился в стол и не смог вернуться назад, а Ром Пломбир обратился в ледовую статую.
– А ты?
– А мне Рита чуть не устроила спекание мозгов. Подбрось да выбрось, я до сих пор чувствую ее силу внутри себя.
Я долил горечи из кофейника в чашку и приложился. Пару глубоких глотков. Наслаждение.
– Что нам с ней теперь делать? – спросил Красавчег.
– Пока не знаю, Ник. Любая сила – это в первую очередь ответственность. Но Рита, как мотылек, летает повсюду совершенно бездумно. Она не знает ответственности, потому что не умеет контролировать свою силу. Если бы она научилась контролировать себя, ее можно было бы оставить жить среди жителей Большого Истока. А так… всем будет лучше, если она пока поспит в Доме Покоя. Может быть, мы придумаем способ контролировать ее силу и тогда разбудим ее.
– Мне это кажется жестоким, Крейн, – заметил Ник Красавчег.
– Подбрось да выбрось, у нас просто нет другого выхода, – выругался я, пыхтя любимой трубкой.
Уютный летний денек. Наконец-то долгожданное спокойствие. Надолго ли оно?

Ирина Лазаренко 
Моральный урод

Плотожоры только что вылетели с острова. Первого наблюдательного пункта они достигнут через десять минут.
– Наземные посты! – гаркнул профессор, и внизу, на планете, тринадцать выпускников подскочили за своими столами. – По сообщению аргулеты, с востока на континент надвигается неопознанная угроза. Классифицировать, подготовить описания-протоколы, составить докладные, считать экзаменационным заданием.
Профессор представил, как забегали наблюдатели по своим комнатушкам: как экзамен? Как сегодня? Без предупреждения, без подготовки, без последней ночи над должностными инструкциями, всего через три месяца стажировки, в одиночестве… Помогите!!!
Профессор ухмыльнулся. Ему нравилось нервировать людей. Хотя он был почти уверен, что двенадцать наблюдателей с задачей справятся, получат свой гриф «Годен без ограничений» и отправятся исследовать миры поинтересней этого благополучно-сонного безобразия.
Насчет тринадцатого наблюдателя профессор поручиться не мог. Даже если он справится с экзаменом – его вопрос будет решаться отдельно.
Тринадцатый наблюдатель с шестого поста был сыном знаменитого астронавта и редким моральным уродом.

* * *

Пост Клора был замаскирован под скалу на морском побережье. В периоды хандры Клор подолгу сидел перед монитором, на который транслировалась картинка с берега, мечтал посидеть у воды и бездумно попялиться на темно-голубые волны, зарыться ногами в песок и подышать настоящим, не синтезированным воздухом.
Покидать наблюдательный пост запрещалось. Климат планеты был предельно дружелюбным, но стажировка проходила «в полностью реальных условиях, без увольнительных, послаблений и сказочек на ночь, это понятно?»
Если Клор благополучно сдаст экзамен, то большую часть жизни он проведет на подобных станциях, без всяких там сказочек. Почетная, ответственная, важная работа – изучать планеты, потенциально пригодные для колонизации.
Самый восточный наблюдательный пост, замаскированный под зеленый пригорок, находился в лесу. Его и пост Клора разделяло чуть более двадцати километров.
Он вывел на все мониторы изображения восточного леса и поправил воротничок.

* * *

24 километра 
«Неопознанная угроза» выглядела как туча саранчи. Клор хмыкнул. За три месяца на этой планете ему не попадались насекомые, которых стоило бы счесть угрозой.
Просто большая подвижная туча буро-багряного цвета. Клор почти слышал, как насекомые шуршат, шелестят и чавкают – крупные, беспокойные, с длинными подвижными ногами. Подумалось, что когда туча волнуется и движется, она походит на встревоженно бьющееся сердце. Очень большое.
Он наблюдал, как это сердце приближается, пульсируя, а потом вытягивается в длинную ковровую дорожку и пикирует на оленье семейство. Только тут Клор заметил оленей и понял, что животные бежали. Не разбирая дороги.
Буро-багряная туча ухнула вниз, облепила оленей, и те сразу упали, будто им перерезали сухожилия. Клор почесал в затылке.
С минуту насекомые ползали по животным, обсев их так плотно, что самих оленей нельзя было разглядеть.
Когда саранча схлынула и расползлась по траве, на месте трех оленей остались только кости и какие-то внутренности в обрамлении ребер.
Плотоядная летучая стая. Ого. Клор на ощупь дотянулся до кофеварочной панели, механически включил её. Насекомые ползали вокруг останков, и казалось, будто кости лежат на пушистом пульсирующем ковре.

* * *

21 километр 
После краткого отдыха буро-багряная туча поднялась в воздух и продолжила путь на запад. Клор хрустел пальцами, вертел на столе чашку с кофе и плохо понимал, о чем говорится в статьях и заметках, которые выдал ему поисковик. Перечитывал абзацы по нескольку раз.
Кровососущие летающие членистоногие. Насекомые, откладывающие яйца под кожу. Гигантские блохи. Не то. Всё не то.
Если эта плотоядная туча не отклонится от курса, то пролетит севернее одиннадцатого и третьего постов и выйдет к четвертому – возле рыбацкой деревушки, притулившейся в солнечном заливе.
Клор любил эту деревушку. Знал в лицо всех ее жителей. Собственно, за три месяца он выучил в лицо и по повадкам жителей всех селений у всех тринадцати наблюдательных постов и еще в других местах, где были установлены камеры наблюдения.
Он хотел бы предупредить людей об опасности.
Он не имел возможности и права предупреждать их об опасности.
Все эти люди, сами того не зная, составляли ему компанию в течение трех последних месяцев, и Клор привык к ним. Просто привык, строго говорил он себе. Как только начнутся настоящие испытания, он тут же абстрагируется от эмоций и начнет воспринимать аборигенов нормально, по-наблюдательски – как явление. Явления можно идентифицировать, классифицировать, описывать, изучать. Переживать о них – нет, нельзя. Ассоциировать себя с ними – совсем ни в какие ворота.
Клор одним глотком допил кофе и снова потянулся к кофеварочной панели. Если на этой планете водится подобная погань – разве жители не должны уметь угадывать ее приближение? Как-то противостоять? Спасаться?…
Да, они умели. Жители рыбацкой деревушки еще не могли видеть насекомых, на подлете их скрывали невысокие скалы. Но Клор видел, как они один за другим останавливаются, замирают, настороженно поднимают или наклоняют головы, прислушиваясь – хотя услыхать насекомых с такого расстояния было невозможно. Потом люди вскакивают, машут друг другу, кричат. Со всех ног бегут к хлипким деревянным домикам.
Кофеварочная панель ворчала. Нечитанные страницы справочников укоризненно смотрели на Клора с боковых мониторов. Сам наблюдатель сидел с приоткрытым ртом, вцепившись в столешницу, подавшись вперед, и смотрел на четыре больших монитора. Там мельтешили человеческие фигурки.
Люди бежали отовсюду. С пляжа, из ближнего лесочка, с моря – Клор видел, как рыбаки налегают на весла своих лодчонок, ему даже слышался скрип уключин, и он видел, как шевелятся губы мужчин: вот этот молится, а этот ругается, а этот что-то кричит остальным.
Захлопывались двери и ставни. Увязая в песке, бежали опоздавшие, падали и суматошно, взмахивая руками, вскакивали снова, бежали дальше, поднимая фонтаны мелкого медового песка. Их ждали. Распахнув настежь двери, люди подпрыгивали у порога, махали руками, кричали. Двери нескольких домишек были закрыты.
Клор почти улегся грудью на стол. Кофеварочная панель выдала трель готовности, он не услышал.
Над скалой поднялась буро-багряная туча. Бегущие остановились. Двери домиков захлопнулись, и Клор почти услышал их сухой стук. Как гвозди в крышку гроба.
Один рыбак упал на песок, вжался в него всем телом, закрыл руками голову. Другой кричал и махал камнем, подхваченным из-под ног. Остальные, опомнившись, снова побежали к домам, но даже Клор понимал, что они не успеют.
Он стиснул в кулаки взмокшие ладони. Багряное облако ринулось вниз, обернуло восьмерых человек дрожащими покрывалами, и те кулями рухнули на песок.

* * *

Клор помнил, как пять лет назад сидел в кабинете школьного психолога и с выражением вежливого внимания смотрел на монитор. Там были графики. Яркие, несерьезные и очень простые графики, от одного вида которых начинали ныть зубы.
– Сколько видов живых существ есть во вселенной?
– Два.
– Назови.
– Люди, вышедшие с Земли, освоившие космос, расселившиеся в нем. И все остальные.
– Все остальные – какие?
– Низшие, – заученно отчеканил Клор. – Интеллектуально, социально, цивилизационно.
– Излагаешь верно, – психолог поманил монитор, и тот развернулся к нему мордой. – А чувствуешь – нет. Ты склонен очеловечивать низшие формы разума, знал об этом?
– Да. В детстве у меня собака была. Я считал, что она рассуждает так же, как я. И всегда понимал, что она чувствует.
– Кто-то подарил тебе собаку?
– Нет. Она на улице привязалась. Я увидел, что она голодная и ей страшно. У меня был бисквит. Я покормил её и привел домой.
Психолог провел пальцами по сенсотуре.
– В колонии Рем-четыре собака не могла просто ходить по улице.
– Она с беговой площадки была. Ей пять лет исполнилось, старая для бегов, и хозяин её в лес увез. Пожадничал платить за утилизацию, была зима, он думал, собака просто околеет там и всё. А она смогла добраться до города. Того заводчика потом нашли и оштрафовали, а отец говорил, что на утилизации своих собак он всё равно сэкономил больше, чем заплатил штрафа. Собаку подвергли ветеринарному осмотру, потом приходили представители санитарных компаний, детская надзорная служба, семейный врач. Мне разрешили оставить её.
– И тогда ты понял, что очеловечиваешь низших существ.
– Да. Только я действительно её понимал.
– Конечно-конечно, – психолог снова махнул рукой, разворачивая монитор, и перед носом у Клора оказалась сложная динамическая инфографика. – Всенаправленная эмпатия.
– Что это?
– Атавизм, – пояснил психолог, окончательно запутав Клора. Увидел его растерянное лицо и вдруг рассмеялся, – «атавизм» – это слово-атавизм. Не пугайся, ничего страшного. Все мы в какой-то степени эмпаты, тут нечего бояться или стыдиться. Но в отношении низших существ… Атавизм. Ну, знаешь, как щетина на лице у некоторых людей. Ничего стыдного, ничего непоправимого, но только не в том случае, если ты намерен учиться на наблюдателя. Как ты собираешься работать с низшими существами, если будешь очеловечивать их? Ты же сорвешься и вмешаешься в нормальное течение жизни на какой-нибудь планете, бросишься кого-нибудь спасать и поставишь под удар весь исследовательский проект. Кто тебе допуск выдаст с такими рисками? Не усложняй себе жизнь, выбери специальность, не связанную с низшими – и всё будет хорошо. Может быть, экологическое направление, а? Будешь терраформировать планеты – отличная, нужная работа! Нет? Космозаводское направление? У тебя хорошие задатки. Криобиология? Очень перспективно.
Но Клор уперся. Он считал, что ему прямая дорога в наблюдатели – с его памятью и логическим мышлением, замкнутостью и любовью к черному кофе из системы Того…
Пройти вступительные препоны помог отец, договорившись об особых условиях: сына обучают как наблюдателя и параллельно, с первого же курса, он берется за изучение второй специальности. Клору было стыдно, что за него хлопочут, как за маленького, но он хотел, очень хотел стать наблюдателем. Второй специальностью он выбрал пусконаладочную, так что теперь мог самостоятельно собрать-разобрать на своей станции всё, от полуживой материи-оболочки до кофеварочной панели. Даже без роботов.
Но мечтал он о карьере наблюдателя. О далеких неисследованных мирах. О новых формах жизни. О схемах, отчетах, сводных таблицах, аккуратных колонках цифр и примечаний.
Он был уверен, что постепенно избавится от своего «атавизма».
У собаки Клора было имя. Но об этом никто не знал. Даже его родители.

* * *

15 километров 
Вместо того чтобы «наблюдать и классифицировать угрозу» Клор прикидывал маршрут буро-багряной тучи. Просчитался – она вышла не на приозерный лес, а на горное селение у восьмого наблюдательного пункта.
Клор выругался и ударил кулаками по столу. Кофейная чашка тихонько дзинькнула.
В этих пятнадцати домах горного селения жили самые неспешные и незлобивые из всех его «подопечных». За исключением одного человека, пришедшего сюда месяц назад. Невысокий чернобородый мужчина поселился в доме женщины, которая, как понял Клор, вдовствовала.
Ни самой женщине, ни её сыну лучше от этого не стало – мужчина регулярно колотил обоих. А Клор ругался, вставал из-за стола, нарезал круги по отсеку и потом сосредоточенно избивал грушу в спортзале. Он был уверен, что чернобородый непременно «потерял» бы мальчишку в лесу или у горной речки, если бы тот был помладше.
– Пятый и седьмой классифицировали угрозу, – заявил голос профессора из сотоклипсы, и Клор дернулся. – Очень хорошо. Остальные – подтягивайтесь.
Клор потряс головой и вывел на большие мониторы результаты поиска – длинные перечни энциклопедий, справочников, отчетов. На маленьких мониторах бегали люди, спешили к своим домам. Буро-багряная туча неслась прямо на деревушку.
Сын вдовы выскочил из-за дальнего изгиба тропы, побежал к дому, бросив по дороге кузовок с малиной. Ягоды плеснули красным, буро-багряное надвигалось сверху.
Клор смотрел на монитор, его руки с растопыренными пальцами зависли над сенсотурой.
Если жители чувствуют приближение насекомых – почему бы им не делать этого раньше? Еще одна-две минуты – и не было бы никаких жертв. Что заложено в этом предчувствии, в этом временном промежутке?
Навстречу мальчишке выбежала мать. Схватила сына за плечи, потащила к дому. Он тут же обвис и вцепился в платье у нее на спине.
В дверях появился чернобородый мужчина, закричал что-то женщине в лицо. Схватил ее за руку и потянул, стал отрывать уцепившегося мальчишку, выталкивать его за порог.
– Я убью этого урода, – вдруг сказал Клор и не узнал своего голоса. – Я приду и забью его насмерть кофеварочной панелью.
Буро-багряная туча была уже почти над домом. Мальчишка, очнувшись, разжал пальцы, выпуская материно платье, увернулся от отчима и бросился в дом. Лицо чернобородого исказилось, и Клору показалось, что он слышит басовитый яростный рык. Мужчина втащил в дом женщину и потянул на себя дверь.
И тут же вылетел из нее, словно лосось из воды. Клор увидел его рот, раскрытый в вопле, и бледное женское лицо со сжатыми губами. Мгновение она смотрела на чернобородого, а потом захлопнула дверь.
Клор успел отметить, что «ковровая дорожка», ринувшаяся вниз, стала короче. Потом буро-багряное покрывало обняло человеческое тело, и вместе они рухнули на порог.
Куда делись другие насекомые? Будет вторая волна?

* * *

9 километров 
Мелкие мухи, выкусывающие частички кожи. Гигантские стайные клеще-пиявки, которые вначале обескровливают, а потом обгладывают тело. А, вот она, плотоядная стайная саранча!.. нет, не подходит – питается падалью…
Жизнь старика и его собак была размеренной и скучной. Но когда Клор наблюдал за этой троицей, на него снисходило удивительное умиротворение. А самое главное – из их быта он узнал много полезного, что могло пригодиться колонистам, если бы они прибыли сюда для поселения.
Может, у Клора не вполне еще получалось относиться к аборигенам как к явлению, но работать с информацией он умел.
Наблюдатель прищурился на монитор, хотя все было видно прекрасно. Насекомых стало еще меньше.
А седой старикан с добрыми глазами сидел на пороге своего жилища и улыбался. Большие, коричневые от загара руки лежали на спинах собак, артритные пальцы перебирали густую пепельную шерсть. Все трое спокойно смотрели на буро-багряную смерть, которая летела к их бревенчатому дому. Открытая дверь была прямо за их спинами, но они не обернулись. Старик щурился и улыбался солнцу. Собакам было жарко, они часто дышали, высунув языки и тоже, казалось, улыбались.
Буро-багряные покрывала обнимали три тела несколько минут, а потом рассыпались по траве.

* * *

Клор сидел, упершись лбом в ладони, и тупо смотрел в полупустую чашку. Почему старик и собаки не ушли в дом? На этой планете нет более приятных способов покончить с собой?
– Первый, второй и десятый классифицировали угрозу и подготовили описания-протоколы. Жду докладных. Пятый и седьмой задание завершили. Остальные – подтягивайтесь.
Клор сердито отодвинул чашку.
Убрал из выдачи общие энтомологические справочники, вывел результаты локальной базы. Долго листал страницы, постукивая по сенсотуре, потом раздражённо махнул на боковые мониторы, и те погасли. Плевать, куда полетят насекомые дальше. В конце-то концов!
Муравьи, которые вбуравливаются под кожу. Стрекозы, объедающие уши. Чего только не находили наблюдатели на планетах, потенциально пригодных для колонизации. Даже тлю, которая питается ногтевыми пластинами.
Ага. Шевеля губами, Клор дважды перечитал полторы страницы из отчета наблюдательницы, изучавшей теплую планету в пяти световых годах отсюда. Потом снова включил боковые мониторы, улегся на стол животом, опрокинув чашку. Черная лужица кофе растеклась по столешнице.
Продолжая шевелить губами, Клор рассматривал картинку с тех мест, где пролетали насекомые. Останки оленей, собак и старика лежали там, где их настигла смерть. В рыбацкой деревушке и горном селении складывали погребальные костры.
В селении – спокойно, деловито. Никто не делал вид, что так уж расстроен смертью чернобородого, хотя лица у людей были приличествующие случаю, скорбные – но Клор ясно видел, что это лишь вежливая мина. Женщина и ее сын держались за руки, и взгляды у них были виновато-счастливыми.
По рыбацкой деревушке разлилось горе, искреннее и всеохватывающее. Клора раздражали горестные лица людей, которые закрылись в своих домах, не попытавшись спасти опоздавших.
Пусть это было невозможно. Пусть рыбаки это знали. Но…
А собственно, что – «но»?
Задумчиво покусывая губу, Клор смотрел на троих осиротевших детей, которые с отчаянно-гневными всхлипами колотили пятками по песку. Наблюдатель кивнул, откинулся в кресле. Прищурившись, наблюдал, как вновь поредевшая буро-багряная туча пикирует на корову, что пасется на выгоне за деревенькой у поста номер девять, в четырех километрах отсюда.
Корова принадлежала румяной полной бабе, которая наверняка сейчас рыдает в избе над судьбой своей кормилицы. Но животное, подвернувшееся на пути насекомым, невольно спасло жителей деревни. Успели добраться до своих домов все селяне, включая древнюю сварливую бабу, гревшую кости на лавке у забора, и пятерых детей, которые плескались в прудике у другого конца деревни.

* * *

3 километра 
– Третий, восьмой, девятый, двенадцатый классифицировали угрозу. Первый, второй и десятый задание завершили. Жду остальных.
Клор заканчивал заполнять описание-протокол. Угроза описана ранее, идентифицирована. Класс пять. Плотожор. Плотоядная саранча, охотится стаей, не контролирует количество съеденного. Летучая стадия – завершающий этап развития, наступает в конце сухого сезона.
– Дохнет от пережора, – с удовольствием сказал Клор.
Это означает, что насекомых действительно становится всё меньше, и этот кошмар не будет длиться вечно. А ему не нужно наблюдать за их дальнейшим полетом. Плотожоры – фактор опасности, аборигены – явление, экзамен благополучно сдан. Дадут ли ему допуск? Возможно. «Годен с ограничениями». Но все-таки годен.
Клор вывел на мониторы изображения окрестных селений. В каком из них закончится пиршество?
Наблюдательница, первой описавшая это явление, назвала саранчу «санитарами селений и лесов». Клор с удовольствием привязал бы поэтичную коллегу к дереву на пути багряного роя и поинтересовался, не изменился ли её взгляд на санитарию.
А ведь местные жители знают, что чем больше насекомые сожрут, тем короче будет их полет. Это знал старик с добрыми глазами. И его собаки – верные, мудрые и тоже очень старые.
Между десятым и шестым наблюдательными постами возилась в песке девочка лет пяти. Дом был слишком далеко, она бы не добежала до него. Да и не пыталась. Сидела, таращила круглые глаза на буро-багряную тучу, неуверенно махала на неё деревянной лопаткой.
Мать побежала за ребенком. Отец – за матерью. Так на пляже все трое и остались: обглоданными костями подле недостроенного песчаного замка.
Клор громко выругался, швырнул кофейную чашку в стену и вскочил из-за стола.

* * *

0 километров 
Он сидел на берегу моря и грел в руках бокал с коньяком. Штаны подвернул и зарылся ступнями в мокрый песок. Сверху его понемногу подмывали крошечные теплые волны.
Клор щурился на нежаркое вечернее солнце и улыбался.
Он не стал гадать, кого еще успеют сожрать насекомые до того, как окончательно передохнут. Молодую пару, которая живет в бунгало, что в двух километрах западнее поста? Или кого-нибудь из плантаторов, что выращивают хлебные деревья в южном селении, у поста номер семь? А может быть, близнецов-смолокуров?
Клор обернулся, отсалютовал бокалом ошметкам охлажденной вырезки на песке и мертвой саранче. Последней. Самому Клору этого количества мяса хватило бы на пару недель. Сотня насекомых справилась за пару минут.
– Единственный раз, – ожил в сотоклипсе голос профессора, – единственный раз за пять лет учебы ты умудрился превзойти мои ожидания. Сегодня.
Клор сделал еще глоток. Он не обольщался насчет профессора и его ожиданий. Он хорошо знал инструкции.
– В плохом смысле, разумеется, – добавил профессор, – такого демарша даже я от тебя не ждал!
Клор смотрел на море и улыбался. И молодая пара из прибрежного бунгало, и плантаторы, и близнецы-смолокуры, и все другие обитатели ближайших селений – они будут жить.
– Быть тебе техником, парень, – припечатал профессор, и в его голосе звучало удовлетворение (так и знал!)  пополам с сожалением (пять лет потратил на этого урода!)  – К работе наблюдателя непригоден.
«Наверное, мне нужно было родиться триста лет назад, – думал Клор, – когда врачами, пожарными, спасателями были люди, а не машины».
– Вы правы профессор, – сказал он вслух, растянулся на горячем песке и поставил бокал на живот, – нельзя мне вверять наблюдательный пост.
Профессор молчал, но Клор знал, что сейчас он важно кивает и поджимает губы. Помолчал, глядя на птицу, парящую в сине-сиреневом небе.
– Я – моральный урод. Неполноценный элемент общества. Только знаете, профессор, почему-то никогда прежде я не чувствовал себя таким… бесконечно нормальным и полноценным.

3. Сосна
Одиночество 

Символ непоколебимости и жизненной силы, хранящий от зла. Еще сосна ассоциируется с бессмертием – может быть, поэтому она и предпочитает уединение.

Дмитрий Самохин 
Плакса

Вечер не задался сразу. Без приглашения на огонек заглянул Зеленый – небритый, хмурый. Сердито оглядел прихожую, глухо поинтересовался, не видел ли я Злого, и, неодобрительно скривившись, ушел в неизвестном направлении. Совсем Зеленый распоясался. Никакого почтения. Раньше бы он себе такого не позволил. За неделю бы записался на прием да на пороге бы полчаса жался, боясь позвонить. Определенно мир сходит с ума, и я вместе с ним.
Только я собрался забраться в постель и почитать книгу на ночь, как во входную дверь опять позвонили.
Подбрось да выбрось, кого опять нелегкая принесла? Если Зеленый балуется, то придется ему внушение сделать, чтобы больше неповадно было. Я на это способен.
По пути к двери я придумывал, что бы такое внушить нашему бузотеру. Заставить его поверить в то, что он больше не пьет? Неинтересно, да и было уже неоднократно. Может, реморализовать его окончательно, чтобы стал тише воды и ниже травы, полюбил детей и составлять букеты из сухих цветов? Идея умерла, не родившись. Тогда на Большом Истоке совсем скучно станет. Даже не о чем будет поговорить. Но все же как-то надо отомстить. Я уже совсем было решил, что заставлю его поверить в то, что он дворовая собака, пусть побегает пару деньков по улицам на четвереньках. Открывая дверь, я заранее наслаждался зрелищем, но на пороге стоял не Зеленый.
– Добрый вечер, Магистр, вот уж кого не ожидал увидеть, – сказал я с почтением в голосе.
Пахнуло холодом.
– И вам доброго вечера, преподобный. Могу я войти?
Я посторонился, пропуская Бориса Магистра в дом.
Что могло понадобиться Учителю Большого Истока в столь поздний час? Даже представить себе страшно. По пустякам он не стал бы меня беспокоить. Да я и не припомню, когда он в последний раз покидал школьные стены. Давно это было. Все, что ему нужно, поставлялось за счет администрации района курьерами. Ему даже продукты домой возили. Борис жил затворником, но прекрасно справлялся со своей работой. Он был Учителем по призванию, талант у него такой, особый.
В гостиной я пригласил Бориса занять место в одном из кресел. Он выбрал правое. Я предложил ему что- нибудь согревающее, на улице холод, а идучи пешком от школы до моей обители, совсем замерзнуть можно. Он отказался. Я налил себе стакан виски и сел в свободное кресло, внимательно разглядывая Магистра.
Никто не знал точно, сколько ему лет. Внешне казалось под пятьдесят, но даже самые древние старожилы, которые провели в Большом Истоке по полвека, утверждали, что Учитель воспитывал их, помнили его уроки. Складывалось впечатление, что он был всегда. Невысокого роста, плотного телосложения, крепкий, словно выдержанное виски, аккуратные черные усы, большие добрые и мудрые глаза с хитринкой. Обычно, когда Борис разговаривал со мной, он улыбался, словно знал обо мне что-то такое, о чем я пока не догадывался. Но не в этот раз.
– Что привело вас ко мне, Магистр? – спросил я.
– У меня очень деликатное дело, преподобный. Я надеюсь, вы понимаете, что просто так не стал бы вас беспокоить. Но у меня нет никаких фактов, только предчувствия. Очень нехорошие предчувствия. Что-то должно случиться…
– Случиться? – переспросил я. – Но что может случиться и с кем?
– С детьми.
– Подбрось да выбрось, Магистр, я, конечно, уважаю ваши седины, но все же, может, вам стоит отдохнуть. Вы слишком приросли к нашим детям, вот вам и мерещится разное.
– Не знаю, – растерянно произнес Борис. – Вчера цветы в школе на третьем этаже завяли и почти сразу засохли. К чему бы?
– Поливать чаще надо, – сказал я.
Магистр грустно улыбнулся, и вид у него сделался словно у собаки, потерявшей хозяина.
Стало не по себе. Я глотнул виски, чтобы заглушить неприятную тревогу, закружившуюся в душе.
Мы проговорили часа два. Больше Борис не говорил о своем беспокойстве. Так. Обсудили общие вопросы. Я предложил ему чай, он согласился. А потом резко вдруг засобирался и ушел. Я проводил Учителя до дверей и думать забыл о его тревоге и предчувствиях. Устал человек, бывает.
А наутро случилось страшное…
Утром меня разбудил Ник Красавчег. Он позвонил и огорошил:
– Дети пропали.
– Как пропали? Какие дети? – не понял я спросонья.
– Из школы пропали. Подробностей не знаю. Учитель все расскажет. Я через полчаса за тобой заеду. Никуда не уходи.
Ну куда я могу уйти в десять утра, подбрось да выбрось, если я даже еще из кровати не выбрался. Наскоро принял душ, почистил зубы, оделся, съел бутерброд с сыром и колбасой, выпил крепкого чая и ждал шерифа на крыльце, пыхая в морозный воздух сигарой.
Ник приехал вовремя. Я загрузился в машину, и мы отправились по адресу.
Школа Большого Истока находилась в конце Кленовой улицы. Белое четырехэтажное здание с футбольным полем, огороженным железным забором, чтобы жителям соседних домов неповадно было домашних псов по утрам выгуливать там, где детям днем играть и заниматься. Правда, все равно выгуливали. За каждым же не уследишь. Ворот нет.
Выбравшись из машины, я направился вслед за Красавчегом, который взбежал по ступенькам крыльца и нырнул в открывшуюся дверь.
Магистра мы нашли в учительской. Он сидел над кружкой чая и тяжело вздыхал. Напротив него замерли другие преподаватели, боялись нарушить священное молчание. Две девушки, одинаковые с лица, одна чернявая, вторая блондиночка, кажется, я видел их раньше у себя в приходе, и седой мужчина сурового взволнованного вида.
При виде нас они засуетились, словно стайка вспугнутых воробьев. Борис поднял голову и оглянулся.
– Ах, вы, – сказал Магистр.
– Преподобный, я же говорил, – добавил он.
Мне нечего было ему ответить. Сам всю дорогу к школе мучился вопросом: смогли бы мы уберечь детей от беды, если бы я вчера поверил старому Учителю? И пришел к выводу, что мы могли бы попытаться.
– Расскажите по порядку, что у вас стряслось? – попросил я.
– Пусть они расскажут. Я не могу, – ответил Борис.
Выглядел он подавленно. Самые худшие опасения сбылись.
Удар на себя принял завуч – худой болезненного вида мужчина неопределенного возраста:
– Утром уроки, как обычно, начались в половине девятого. Но на занятиях в каждом классе не хватало детей. Мы сперва не обратили внимания. Мало ли, заболели. Погоды холодные стоят. Осень на дворе. Но Дарья вот решила позвонить родителям одного мальчика, что-то по учебе понадобилось… не важно, выяснилось, что мальчик в школу ушел. Только получается, не пришел. Тогда я решил проверить остальных пропавших, и выяснилось, что все они пошли сегодня в школу, но не дошли. Тогда мы обратились к Магистру. Он вас и вызвал. Родители названивают каждые полчаса. Интересуются. Но мы им ничего не говорим. Стараемся деликатно. А то наедут, у нас и не продохнуть будет. Нам только истерящей толпы тут не хватает.
– Сколько детей пропало? – спросил я.
– Двенадцать человек. Семь девочек. Пять мальчиков, – тут же ответила одна из учительниц, темноволосая с восточным разрезом глаз.
– Где искали? – вмешался в разговор Ник.
– Всю школу обошли. Везде заглядывали. Нет нигде, – ответил учитель.
– А вы не думаете, что ребятишки где-то загуляли, забылись. Сейчас какую-то шкоду вместе придумывают. Почему сразу паническое настроение на корабле?
– У нас дисциплина. У нас никогда такого не бывает, – печально отозвался Магистр. – Дети идут к нам сами, чтобы новое узнать.
– Так. Мы во всем разберемся, – твердо заявил Ник.
Я тяжело вздохнул. Кажется, у нас намечается очередная катавасия.

* * *

Ник связался с Рэмом Парадоксом и разослал ориентировки на пропавших детей. Все кентавры Большого Истока должны сосредоточиться на их поиске. Задача первой важности. Также шериф вызвал в школу наряд кентавров, чтобы тщательно обыскать этажи и уличную территорию. А пока мы отправились на осмотр школы в сопровождении Магистра.
Борис не хотел разговаривать.
Борис не хотел никуда идти.
Борис выглядел удрученным и разочарованным в себе.
Что ж, его можно было понять. Он потерял детей. Чувствовал, что беда может случиться – и ничего не предпринял, чтобы ее не произошло. Вернее, попробовал сделать шаг. Он обратился ко мне, а я не воспринял его слова всерьез. Самонадеянный идиот!
Я заговорил с Магистром, чтобы убить тягостное молчание.
– Не переживайте так, дети не могли сквозь землю провалиться. Мы их обязательно найдем, подбрось да выбрось, хоть весь Большой Исток на уши поставим.
– Я верю вам, преподобный. Просто обидно, что я смог прошляпить их. А ведь чувствовал, а ведь знал. Когда я потерял веру в себя? Ведь раньше бы нисколько не сомневался в интуиции. Отменил бы занятия на пару дней или организовал экскурсию к Холму Призраков. Так нет же, старая калоша, позволил себя успокоить, позволил себе глаза отвести, – сокрушался Борис.
На первом этаже мы ничего не обнаружили. На втором тоже. Третий оказался чист. А вот на четвертом этаже Ник заметил, что все цветы на окнах засохли так, словно их целую вечность не поливали. Он упрекнул Магистра:
– Получше бы следили за растениями. Они ведь тоже живые.
– Так каждый день уборщица поливает. А всё одно сохнут. Ничего понять не может. Уже и так подкармливала, и так лила. Не помогает, – отозвался Борис. – Сегодня вот с третьего этажа все цветы выкинуть пришлось.
– И давно это у вас началось? – заинтересовался я.
– Пару дней назад заметили.
Когда я увидел комнатные растения, похожие на скошенное сено зимой, я насторожился. Мне не понравилось. Выглядели засохшие цветы намного необычнее, чем представлялось, когда о явлении рассказывал Магистр.
– А как поживает наш мальчик-вселенная, которого мы вам на перевоспитание пару недель назад отдали? – спросил Ник.
– А! Сэм-то, Сэм хорошо. Уже многое понимает. Правда, говорит неохотно.
– А это не может быть его рук дело?
– Вы о чем, преподобный? – уточнил Магистр.
– Подбрось да выбрось, не мог он детей куда-нибудь девать?
– Вряд ли. Он у нас по специальной программе занимается и редко когда с обычными ребятами видится.
– На всякий случай проверьте его и порасспрашивайте. Мы не участвуем, чтобы не нервировать ребенка, – попросил я.
– Хорошо. Сделаю, преподобный.
Мы еще раз обошли школу, но больше ничего необычного не заметили.
Сидеть в учительской и ждать у моря погоды не наш метод. Мы распрощались с учителями и заверили, что если что-нибудь прояснится, то сразу на колеса и к ним. Все, что нам станет известно, они тут же узнают.
Магистр молча кивнул и отпустил нас с миром.

* * *

Из школы мы направились в полицейский участок. По дороге нас поймал вызов – убийство на Кленовой улице. Поскольку мы находились рядом, решили заехать.
Возле двухэтажного уютного дома нас встретил подтянутый деловитый кентавр, стерегущий оцепление. Козырнул Нику, поклонился мне и пропустил внутрь.
В доме толклось достаточно народа, чтобы сложилось впечатление общежития. Все в основном в форме кентавров и несколько гражданских из числа медэкспертов. Завидев нас, навстречу вышел старший кентавр, полный сутулый мужчина лет за сорок, плохо выбритый, с красными свиными глазками, козырнул и доложил суть дела:
– Тело обнаружил молочник, такие дела. Он по утрам в этом районе постоянно молоко разносит, такие дела. Мы сразу приехали. В доме проживал Робур Жак, такие дела. Тихий мирный старикан. Никого не трогал. Ни с кем не связывался. В прошлом ученый, историк по образованию. Теперь на пособие живет. Жил. Переехал к нам несколько лет назад. Из талантов, умел заклинать дождь, такие дела.
– Что это значит, дождь заклинать? – удивился я.
– А он когда хочет, мог дождь сгустить в отдельно взятом пространстве. От него все время фермеры страдали, такие дела. Он на воле жил за городом, рядом полно фермерских хозяйств, а Робур когда в волнение впадал, всегда дождь вызывал. Вот фермеры и начали жаловаться. Робуру бы себя поберечь и не волноваться по пустякам, а он, когда работал, все время в ажиотаж впадал. Нервишки его и погубили. К нам выселили на покой.
– И часто он здесь округу заливал? – поинтересовался я.
– Так время от времени. Но обычно ему не давали. Рядом Максим живет. Он засуху устраивать любит. Вот они друг друга и гасили… по мере сил и возможностей. Зарывали, так сказать, любой конфликт в зародыше.
– Нам бы тело осмотреть, – потребовал Ник.
Кентавр опомнился, хлопнул себя по бокам, развернулся и направился вглубь дома.
То, что мы увидели, сложно было назвать телом. И уж, по крайней мере, недавно убиенным. Высушенная мумия, которой на взгляд было лет под тысячу. Быть может, ее похитили из исторического музея и тайно приволокли домой. Какой-то фанатичный коллекционер. Если вспомнить, кто по профессии пострадавший, то мозаика сходится.
– Ты что темнишь? Где убитый? – спросил сурово Красавчег.
– Как где? Вот оно, – кивнул на мумию кентавр и нахмурился.
Он не понимал, чего от него хотят.
– Ты что нам тут втираешь? Пытаешься голову запудрить? Трупу уже как минимум фараоново время минуло, – наседал Ник.
– Ничего я не втираю. Это и есть Робур Жак. Он еще вчера молочнику дверь открывал и расплачивался. А сегодня вот как выглядит, неприглядно. Такие дела, наоборот, вы меня путаете, только не понимаю зачем, – возмутился кентавр.
Мы с шерифом переглянулись.
Мы пожали плечами в недоумении.
Мы присели на корточки возле тела.
Сомнений не оставалось – это мумия, что бы там ни говорили сомневающиеся. Только и не доверять кентавру оснований не было. Если он утверждает, что перед нами хозяин квартиры, стало быть, так и есть. Скрюченный, сухой, даже уже окаменелый. Глаза точно две черные изюминки и провал рта с белыми здоровыми зубами. Такого мне не доводилось раньше видеть.
– А почему мы решили, что Робура, как его там, убили? – спросил неожиданно Ник.
Кентавр удивился.
Кентавр на время потерял дар речи.
Кентавр захлопал глазами.
– То есть как? То есть, какие дела? Не понимаю, – выдал он.
– Ну смотрите. Следов насильственной смерти нет. Раз. Ну, высох человек, с кем не бывает. Поза не подразумевает под собой борьбы. Два. Лежит себе человек на ковре в спальне. Не дошел до кровати. Мало ли, плохо стало, споткнулся, упал, мертв, – рассуждал феерически Красавчег.
– А как же, позвольте, вся эта сухость в теле образовалась? – спросил растерянно кентавр.
– Естественным путем. Если он дожди там заклинал и прочее-прочее, то вот со смертью и высох сразу. И мы берем только вариант, что оно и правда хозяин квартиры, а не украденная в музее мумия.
– Да как же, позвольте, естественным путем. Где же видано, чтобы естественным путем люди высыхали, – недоумевал кентавр.
– Ну, у нас все не как у людей. На то мы и альтеры, подбрось да выбрось, – резонно заметил я.
Кентавр не знал, что ответить.
– Так. Как вас там, – замялся Ник.
– Старший инспектор Джобс, – ответил кентавр.
– Отлично, инспектор. Как только будет закончена судмедэкспертиза по трупу, результаты ко мне срочно доставить. Я либо у себя, либо у преподобного.
– Будет исполнено, – козырнул Джобс.
Мы покинули место преступления. А преступления ли? Что-то подсказывало мне, что мирный историк Робур Жак отнюдь не почил «мирно и непостыдно». Да и мумий у нас в музее не красовалось, и музея отродясь не было.

* * *

На следующее утро детей еще не нашли. Я несколько раз разговаривал со старым учителем. Магистр был убит горем, но я ничем не мог ему помочь. Кентавры рыли землю, но все безрезультатно. Сложно себе представить, что чувствовали родители пропавших детей. Их требовалось успокоить, но я не знал, что им сказать. Хотя понимал, что рано или поздно придется выступить перед народом.
Кентавры обыскали школу и прилегающую территорию, но ничего не нашли. Готовились разобрать здание по кирпичику, если потребуется, но Ник считал, что инициатива преждевременна. Куда детишки могли пропасть на нашем районе. Большой Исток не маленький конечно, но все же… да и детишки за себя, если что, постоять могут. У каждого талант имеется. Поэтому поиски продолжались, но без острого фанатизма.
Тем временем поступили данные о вскрытии Робура Жака. Выяснилось, что тело – не египетская мумия, а человек, умерший загадочной смертью. У него даже внутренние органы все на месте остались, только высохли. Непонятно было, умер он сам или его кто-то убил. Одно ясно, покойник мгновенно потерял всю влагу из тела. Но причины обезвоживания медики назвать не сумели. Сами впервые видели.
Красавчег первым делом соседа заподозрил, который обожал засушливые места. Максима Колобка задержали и приступили к допросам. Я отказался участвовать. И без меня справятся.
Хотел было съездить в школу, но в последний момент передумал. Появилась куда более свежая идея, за которую я и ухватился. Я позвонил Злому, но дома его не застал. Отзвонился в «Зажигалку», но и там его не видели со вчерашнего дня. Есть только один альтер, который может знать, где пропадает Злой.
Я отправился на поиски Зеленого. Короткий перелет на другой конец города. Мягкая посадка за вертолетным ангаром на сырую и желтую от опавших листьев площадку. Где еще можно найти Зеленого днем, только в его любимом ангаре, где он вот уже какой год пытается усовершенствовать маленький геликоптер. Где он раздобыл вертушку? Зачем ему она нужна? Соседи понятия не имели. Думаю, что и сам Зеленый не ответил бы на вопрос. Но он увлеченно день за днем, месяц за месяцем, год за годом перебирал мотор летательного аппарата, пытаясь поднять его в воздух. Он посвящал сосредоточенному занятию все время, свободное от поглощения «Протоки № 3» и сумасбродств, которые он учинял после трех-четырех литров пенного напитка.
В ангаре было тихо. Я заглянул внутрь. Никого. Осторожно вошел. Мало ли что тут у Зеленого может таиться. Он такой. Он все может.
По центру ангара стоял круглый маленький вертолет на одного человека с грустно опущенными лопастями. Обойдя помещение по кругу, я заглянул в каждый угол, но, кроме россыпи пустых бутылок из-под «Протоки № 3», ничего не нашел. Зеленого тут не было.
Потерпев фиаско, я покинул ангар. Оказавшись на улице, уже хотел было взмыть в воздух, когда услышал доносящиеся издалека возбужденные голоса. Я решил проверить и пошел на них. Мне повезло, и я нашел Зеленого. Он сидел на холме, любовался лежащей внизу долиной, по которой проходила граница с Большой землей. Рядом замер Злой, напряженная немного сутулая спина, взъерошенные волосы и мешок с парашютом, стоящий на земле рядом.
– Вот вас-то мне и надо, – я радостно сообщил им о своем прибытии.
Зеленый обернулся, всплеснул руками и сказал:
– Надо же, кого к нам занесло. Сам преподобный. Приветствуем.
Злой оглянулся, насупился и коротко кивнул. Большего от него не дождешься.
– Какими судьбами? – спросил Зеленый.
– Дело к вам есть серьезное. Слышали, дети пропали?
– Было дело, – сказал Злой и отвернулся.
– Излагай, – потребовал Зеленый.
Моя идея заключалась в патрулировании небесных сфер. Пусть Зеленый со Злым полетают над Большим Истоком и посмотрят с высоты, что на районе происходит. Может, что и углядят полезного. Пока поиск не закончится, я мобилизовал ребят на общественные работы. Ничего, им не навредит. Проветрятся заодно, дурного лишнего не придумают.
– Не проблема, преподобный. Все сделаем в лучшем виде, – сказал Зеленый.
– Можешь на нас положиться, – добавил Злой.
Почему-то я был уверен, что моя затея обернется успехом. Распрощавшись с рекрутами, я взмыл в небо и направился к себе домой.

* * *

На веранде сидел Ник Красавчег, курил сигару и ждал меня. Вид у него был хмурый, потрепанный. Окружающая действительность ему сильно не нравилась, но он вынужден был с ней мириться.
– Добрый день, преподобный. Надеюсь, хоть у тебя он добрый. Где пропадаешь?
– По делам летал. А ты давно задницу морозишь?
– Так уже с полчаса, – признался Ник.
– Видно, что-то срочное стряслось, если ты решил меня дождаться. А чего не в машине? Там теплее.
– Чтобы голова была ясная, а мысли бодрые.
– Подбрось да выбрось, рассказывай, что у тебя, – попросил я, поднимаясь на крыльцо.
– Еще одна мумия. Сорок минут назад обнаружили. Вот я и решил за тобой заехать, а ты где-то в облаках витаешь, – недовольно пробурчал Ник, поднимаясь из плетеного кресла. – Поехали, прокатимся. Посмотрим.

* * *

Новая жертва жила на улице Вязов в нескольких кварталах от первой мумии. Большой уютный дом в окружении раскидистых деревьев. Во время апокалипсиса местного разлива, случившегося три недели назад, когда улицу захватили зыбучие пески, дом выстоял. Несмотря на то, что кварталу изрядно досталось и много строений на дно ушло. До сих пор восстановить не могут. Хотя денег на восстановление уже натрясли.
На подъездной дорожке возле садовой фигуры снеговика маячили трое кентавров. Они курили, громко обсуждали последние новости, изредка косились испуганно на закрытый дом, но внутрь не шли. Их задача зевак отпугивать, но зевак в округе не наблюдалось.
Я выбрался из машины и направился к дому. Ник шикнул на кентавров и последовал за мной.
Тело сидело в кресле-качалке возле телевизора с раскрытой книгой на коленях. По ящику показывали новости с Большой земли, сытый диктор с большим пузом рассказывал о политической обстановке в Боливии и растущих ценах на кокосовый жмых. Пульт управления лежал на подлокотнике кресла рядом с сухой веткой, которая когда-то была рукой человека. Я взял пульт и выключил телевизор. Где Большая Земля, а где мы. То, что волнует их, для нас пустой звук. Зато что тревожит нас, может обернуться для них большими проблемами.
Дверь хлопнула, и вошел Джек Браун, один из лучших кентавров. По крайней мере, по мнению Ника Красавчега. А у меня нет оснований не доверять шерифу. Джек выглядел встревоженно, если не сказать хуже. На нем лица не было, словно тут Стив Простыня постарался. Есть у нас один альтер на районе, любит над собратьями подшутить, за что часто бывает бит, иногда ногами по нежным местам.
– Подбрось да выбрось, что стряслось? – спросил я, усаживаясь на свободный табурет возле стены.
Захотелось курить, ну просто сил нет. И трубка вроде в кармане, да только покойник смущал донельзя. Он же высох, словно тысячелетняя мумия, а что если вспыхнет от случайной искры. Один миг, и нет пострадавшего. А нет тела, как известно, нет и дела.
– Преподобный, мистика какая-то. Мы с ребятами облазили все вокруг, каждый сантиметр клятого дома проверили, да только никаких следов. Такое чувство, что Слюнтяя убило привидение.
– Какого Слюнтяя? – не понял я.
– Так вот этого, – кивнул на мумию Джек Браун. – Это же Гоша Слюнтяй. Известный затворник.
– А почему Слюнтяй? – спросил я.
С таким прозвищем на районе не сильно зашикуешь. Обязательно найдется альтер, который станет докучать подколками да подначками. Не удивительно, что этот Гоша затворником слыл.
– Фамилия у него такая. Он у нас недавно. Всего полгода. Особо нигде не засветился, – ответил Ник.
Красавчег хмурился. Настроение у него портилось на глазах.
– А почему, Джек, ты считаешь, что Слюнтяя убили? – спросил я.
– Где это видано, чтобы человек в хворост за несколько часов превратился? – удивился Джек Браун.
– Почему это ты считаешь, что за несколько часов? Может, он тут уже неделю сохнет? – недоумевал я.
– Да какой там неделю. Его утром молочник видел. Он ему кефир привез да контрабандное виски от Бедуина подкинул. Слюнтяй лично посылки принял, денег отслюнявил. Мы молочника уже нашли да в участок отправили. Сейчас его там допрашивают. Заодно на Бедуина компромат нароем. Ваня совсем зарвался. Строгает бабло, а налоги жадит.
– А кто вам про молочника рассказал? Неужели сам болезный пришел с повинной?
Не нравилось мне все это. Ой как не нравилось. Уже вторую мумию за неделю молочник находит, и ни одной зацепки. Кто-то шалит, да следов не оставляет. И это очень тревожит. Не доглядим, не словим вовремя, третий усохший появится, а там слухи поползут, народ встревожится. Может очень неприятно получиться.
– Молочника соседи видели. Как он подъезжал да в дом заходил.
– Глазастые какие, подбрось да выбрось, – не смог я сдержаться. – Вот всегда так. Когда не надо, все видят, а когда из аптеки доктора Бро вынесли выручку за неделю да пару коробок с тяжелыми лекарствами, то никто ничего не видел. А больше соседи ничего такого не углядели? Может, личности подозрительные вертелись вокруг дома?
– Ни единой личности, преподобный. Все как обычно. Тихо как в склепе. Слюнтяй не любил шума и гостей.
Мне не давала покоя одна мысль. Я хмурился, пытаясь ее уловить, словно Красавчег, когда пытается понравиться даме на первом свидании…
– Если этот Слюнтяй на Большом Истоке человек новый, то откуда у него шикарная конура? – озвучил я нестыковочку.
– Она ему по наследству осталась. От дядюшки. Слюнтяй, когда на Большой Исток загремел, так с дядей стал жить. А недавно его дядька помер, и он тут один завис, – разъяснил Джек Браун.
– А от чего дядя умер? Надеюсь, не от того же, – я кивнул на мумию.
– Да не. Тут когда недели три назад зыбучие пески приключились, он как раз в магазин ходил за продуктами. Тут рядом за углом. Вот одним из первых под раздачу и угодил. Затянуло его вместе с покупками. Быстро затянуло. Никто даже ничего сделать не смог.
Я хлопнул себя по коленям и поднялся с табурета.
– Значит, так, мне здесь больше делать нечего. Когда спецы с телом закончат, результаты мне сразу скиньте или Нику.
Красавчег нахмурился, почесал небритую щеку и выругался шепотом.
Мы вышли из дома, прошли мимо беззаботно болтающих о наболевшем кентавров и погрузились в машину.
Ник хотел было сразу ехать ко мне, но я настоял на другом. И мы заехали в школу проведать обстановку на местах.
Ничего толком не изменилось. Кентавры в дцатый раз отутюжили территорию школы пешим строем с металлоискателями, магоулавливателями и прочими хитрыми приборами. Одинаковые с лица учительницы хлопотали вокруг Магистра, то чай ему на подносе с пряниками в кабинет, то корвалола накапать, то мокрое полотенце остудить горячий лоб, но старый Учитель был непреклонен. Он сидел в своем кабинете, отгородившись от всего мира, и корил себя за то, что недоглядел, прошляпил.
Когда мы вошли в кабинет, Магистр поднял на нас полный страдания взгляд и спросил заплетающимся от тревоги языком:
– Вы их нашли?
На ступенях школы стояли и сидели встревоженные родители, которые никак не могли понять, куда подевались их дети и что делает полиция, чтобы их нашли. Не случалось еще такого на Большом Истоке, чтобы дети пропадали.
У нас, конечно, часто неспокойно. А как по-другому? Каждый альтер при своем таланте. Все одаренные, и каждый по-своему. А где одаренность, тут и самолюбие, которое вечно ущемлено. Как же так, соседу по дому, парте, столику в баре вечно везет, ему все почести и улыбки публики, ему каждая девушка рада, а что мне – жалкие объедки. А у меня, может, талант больше и шире, ни в один дверной проем не пролезает. А где ущемленное самолюбие, там вечно конфликты вспыхивают. Ни дня не проходит, чтобы парочка альтеров талантами не померилась на потеху публике на улице, в ресторане, в борделе у Матушки Змеи – или просто у себя в квартире, пока никто не видит. А нам с кентаврами разнимай, нам это дерьмо большой ложкой вычерпывай, пока котел не остынет. Всегда так было. Тяжело, когда на одном районе каждый первый гений, похуже чем банка с ядовитыми пауками, которые друг друга ненавидят. Но в то же время у нас все по-доброму. Даже если вчера подрались двое – сегодня, глядь, уже сидят за одним столиком да темное потягивают в удовольствие. А что делать? Мы на одном корабле, и не важно, как он называется, главное, что с него не убежать.
Но так чтобы дети пропадали, такого еще не случалось. И ведь неясно, с какой стороны за дело браться. Подбрось да выбрось, и что я, дурак старый, Магистра в ту ночь не послушал? Поздно воевать с ветряными мельницами, когда вся мука помолота да рассыпана по мешкам.
В школе мы ничем больше помочь не могли, и Ник Красавчег отвез меня домой. От стаканчика виски на крыльце он отказался, сослался, что дел невпроворот, и умчался в участок.
Остаток дня прошел без происшествий. В одиночестве я дружил сначала с одним стаканом виски, а потом под хорошую вкусную трубку уже и с тремя. Пытался читать, но в голову ничего не лезло. Мысли путались, ускользали от книжных пожелтевших страниц да стремились на волю. Детей жалко, Магистра жалко, но главное – злило, что я ничего не мог поделать. Кентавры уже опрашивали родителей пропавших. Шли допросы учителей, но пока оставалось только сидеть в кресле, любоваться осенним закатом, хлестать виски в одиночестве да ждать результатов оперативной работы.

* * *

Утро началось с новостей. Я ничего не имею против свежих новостей за чашечкой крепкого кофе, но все же предпочитаю их в печатном виде или хотя бы в трезвом. Но сегодня меня ждал сюрприз в семь часов утра в виде в дымину пьяного Зеленого, усиленно жмущего на мой дверной звонок толстым пальцем. За его спиной маячил трезвый и оттого злой Злой.
Первым делом я хотел их убить. Вторая мысль была отправить их ко всем чертям, желательно надолго. Потом я все-таки проснулся и сообразил, зачем они пожаловали ко мне в такую рань.
Пришлось впустить визитеров. Я проводил их в кабинет, попросил подождать пять минут, пока переоденусь. Нехорошо о делах разговаривать в халате на голое тело, который к тому же все время норовит распахнуться. Правда, я вряд ли шокирую своей обнаженкой Зеленого со Злым, но устраивать им стриптиз за бесплатно совсем не хотелось.
Одевшись, я заглянул на кухню за парой бутылочек ледяной минеральной воды. Приложив их ко лбу, я тут же уверовал в гармонию мира, в счастье для всех даром и возлюбил ближнего своего в лице Зеленого и Злого. Они сидели в кресле рядом с таким видом, словно собирались наброситься друг на друга разъяренными кошками. Зеленый и Злой вечно так, то ссорятся, то мирятся, то дерутся, то пьют на брудершафт контрабандное.
– Подбрось да выбрось, с чем пожаловали? – недружелюбно спросил я.
О каком дружелюбии может идти речь в семь утра.
Обогнув рабочий стол, я плюхнулся в кресло, поставил на стол бутылки, откупорил одну из них и жадно присосался.
Зеленый дернулся, судорожно сглотнул, но промолчал.
– Мать твою волшебницу, преподобный, сам же попросил полетать по окрестностям, вот мы всю ночь патрулировали. А поутру сразу к тебе, – сказал Злой и оскалился.
Этот смертельный оскал у него за улыбку идет.
– И что углядели? – спросил я.
Зеленый со Злым меня просто так тревожить не станут. Если пришли, значит, след есть.
– Я не спецом, – всхлипнул Зеленый, шмыгнул носом и шумно икнул.
– Не ссы, лягуха, – приободрил друга Злой.
– Это он о чем? – насторожился я.
– Тут такое дело, – замялся Злой.
А Зеленый смотрел на меня враждебно, словно увидел во мне очередного критика своего творчества. Очень уж Зеленый критики не любил.
– Мы вчера утром, еще до твоего приезда, по делам мотались. И когда над улицей Вязов пролетали, Зеленому очень приспичило, а времени на посадку не было. Да и до ближайшего сортира далеко. Вот Зеленый и облегчился с воздуха на один домик. А вечером телик смотрим. Аллилуйя Джаффар, тот домик показывают. А там один альтер кони двинул, говорят, усох на корню. Вот теперь Зеленый боится, что его за это повяжут. Если уж не как преступника, то как соучастника точно. Я его и так убеждал, что он тут никаким боком. Но уж если Зеленый чего решил, то выпьет обязательно. В результате к утру его развезло, – разъяснил Злой, виновато разведя руками.
Нет, Зеленый, конечно, очень ядовитый тип. В особенности если «Протоки № 3» переберет, но чтобы людей в мумии превращать, ни в жизнь не поверю.
– Кончать дрожать, подбрось да выбрось, ты тут ни при чем, – объявил я, припав к бутылке минералки.
Все-таки третий или пятый стакан виски (точно не помню) был лишним. Но очень уж детей (и себя!) жалко было.
– Обещаешь, преподобный? – с надеждой в голосе спросил Зеленый.
Злой хлопнул его по плечу и ободряюще оскалился.
– Слово даю. Но чтобы мне больше на район не поливать. Узнаю, заставлю улицы с шампунем вручную мыть.
– В последний раз, преподобный, клянусь, я не спецом, – побожился Зеленый и закусил губу с видом раскаявшегося злодея.
– А теперь рассказывай, что такое углядели? Вы же меня утром не ради спасения души Зеленого побеспокоили?
– Обижаешь, преподобный, – рванул рубаху на груди Зеленый. – Мы полетали то тут, то там. И вроде все в порядке. Все как обычно. То тут приключение на чью-то голову, то там трамтарарам, в общем, ничего необычного. Но потом Зеленый заметил, что многовато сухостоя на улицах появилось. То одно дерево голое стоит, то второе мертвая палка. Попытался воздействовать, но ничего не получилось. Мы сначала решили на пустяки не отвлекаться, но потом я заметил, что все деревья сухие в одном районе стоят. И я вспомнил, что ты про детей пропавших говорил. А деревья-то да трава пожухлая как раз в районе школы наблюдаются. Словно источник засухи прямо в школе засел.
Злой умолк, настороженно уставился на меня.
А ведь любопытное наблюдение. Помнится, и Боря Магистр все время твердил, что у них кактусы на корню сохнут. Может, тут корень разгадки кроется. Пожалуй, стоит проверить. Какая-никакая, но ниточка.
– Вы на колесах? – спросил я.
– Какое там. Сразу к тебе полетели, – ответил Злой.
Зеленый пьяно всхлипнул и жадно уставился на бутылку с минералкой.
– На карте отметить район усыхания сможете?
– Без проблем, преподобный. За нами не заржавеет.
Я допил минералку, бросил пустую тару под стол в мусорку, не попал, ну и черт с ним. Вторую бутылку сунул в карман пиджака и поднялся из-за стола.
Сперва я хотел полететь, но разумно решил, что на похмельную голову этого делать не стоит. Тогда я вывел из гаража свой красный Бьюик Роудмастер 1954 года выпуска. Мы с трудом усадили на заднее сидение Зеленого, он все время рвался вперед за руль, ему ой как приспичило порулить. Злой сел рядом с ним для подстраховки. Вдруг по дороге Зеленый попробует отобрать у меня руль. Он может. Он во хмелю любит почудачить.
Я завел мотор и взял курс на полицейский участок. Я был на все сто уверен, что застану там нашего шерифа. И предчувствие меня не обмануло.

* * *

Ник всю ночь просидел в участке. Глаз не сомкнул. Изучал карты Большого Истока, читал поступающие свежие сводки о поиске пропавших детей, вникал в детали дела о двух мумиях. Выглядел он усталым, разбитым, даже кривляться сил не осталось.
Когда мы приехали, он сидел в кресле и одолевал отчет судмедэксперта о вскрытии Гоши Слюнтяя.
– Подбрось да выбрось, есть хорошая зацепка, – объявил я с порога.
Красавчег отложил папку с отчетом в сторону и уныло зевнул.
Увидев маячивших за моей спиной Зеленого и Злого, он скривился, точно от зубной боли, от чего сразу похорошел.
– Выкладывай, что там у тебя, – без энтузиазма в голосе попросил шериф.
– Ты плохо выглядишь. Тебе бы взять выходной на пару дней. Порыбачить бы, с ружьишком на охоту походить. Возле границы есть местечко, можно и пострелять незамеченным.
Браконьерство в наших местах считается тяжелым преступлением. У нас и так мало места, лесные угодья крохотные, так что многие развлечения Большой земли для нас под запретом. Но есть одно местечко, где все можно. О нем мало кто знает. Мы с Красавчегом любили время от времени съездить туда, развеяться.
– С удочкой – это мы обязательно. Только детишек бы найти да понять, кто нам людей сушит. И тогда полный порядок, можно закрывать лавочку, – ответил Ник.
Я подошел к столу, увидел краешек карты, выглядывающий из-под горы отчетов, старых дел, не нужных никому документов. Потянув карту на себя, я вызвал обрушение бумаг на пол, что, безусловно, не могло понравиться Красавчегу. Ведь ему же убираться потом. Но шериф промолчал.
Зеленый и Злой ни звука не издавали. Стояли скромно, старались по сторонам не оглядываться, а то вдруг увидят что-нибудь, для их взглядов не предназначенное. Чувствовалось, что в самом сердце полицейского участка им очень не по себе. Тревожит обстановочка их души бунтарей.
Я разгреб стол шерифа, расправил карту и позвал своих помощников. Зеленый, похоже, от важности момента весь хмель растерял. Смотрел на меня затравленно, словно старый верный пес перед кастрацией. Злой выглядел еще более злым и готов был, случись что, сопротивляться до последнего. Весь его вид говорил «живым я вам не дамся».
– Расскажите, что и где вы видели, – попросил я.
Зеленый и Злой переглянулись, словно советовались, кто первый начнет.
Рассказ не занял много времени. Самые пикантные подробности, которые точно не понравились бы Красавчегу, они опустили. Говорили только о важном, коротко и по существу. Я попросил их начертить на карте зону засухи для наглядности. И Зеленый дрожащими руками исполнил мою просьбу. Руки у него так выплясывали, что мне начало казаться, что он сейчас либо карандаш сломает, либо карту проткнет.
– Интересно, интересно, – пробормотал Красавчег, когда Злой и Зеленый закончили доклад.
Ник склонился над картой, изучая отмеченную территорию.
– Не кажется ли тебе, что эта зона засухи, как вы ее назвали сочно-то, прямо вокруг школы и распространяется. Школа-то по центру стоит. А теперь ну-ка посмотрим… ага… ага… Я так и думал. Смотри, Крейн, вот Кленовая улица, где мы нашли первую мумию, – Красавчег отметил крестиком точку на карте. – А вот улица Вязов, где мы нашли второе тело, – второй крестик на карте. – Оба тела найдены в пределах зоны засухи. Значит, у нас еще три дома под ударом. И могут быть жертвы.
Красавчег засуетился. Он вызвал Джека Брауна, потребовал, чтобы тот съездил по указанным адресам и позаботился о немедленной эвакуации людей, пока они под раздачу не попали. После чего еще раз внимательно изучил карту и отдал распоряжение выставить оцепление вокруг зоны засухи. Кентавров на оцепление только-только хватит, в обрез, получается, остальная часть города останется без присмотра.
Я с сомнением посмотрел на Зеленого и Злого. Красавчег тоже на них уставился. Похоже, нас посетила одна и та же мысль. А не запереть ли нам этих двух от греха подальше в кутузке, чтобы у них соблазна не появилось, пока кентавры в оцеплении стоят, объявить остальную часть города зоной своих развлечений. Но они все-таки нам помогли, поэтому мы с Красавчегом промолчали. Хотя нам и стоило труда прикусить языки.
Когда все распоряжения были отданы, Красавчег склонился над картой, словно пытался найти на ней ответы.
– А не кажется ли тебе, преподобный, что сушильная канитель с пропажей детишек связана? – спросил он.
– Очень даже кажется, подбрось да выбрось, я вот только понять не могу, каким боком, – признался я.
– И я вот не понимаю. Засуха вокруг школы, дети пропали, два трупа на районе. Да еще Зеленый и Злой сотрудничают с правосудием. Мир определенно сошел с ума.
– А вы все обыскали в школе? Детей нет?
– Всю поверхность мелкой гребенкой прошли. Куда могли, везде заглянули. Даже намека на детей нет. Еще чуть-чуть, и придется сообщать на Большую землю, чтобы они прислали нам своих сыщиков с приборами и прибабахами разными.
– Хорошо, на поверхности вы искали, а под поверхностью пробовали? – спросил я.
Красавчег нахмурился, отчего стал похож на известного голливудского актера, и потряс головой.
– Это ты о чем сейчас? Выражайся более понятным языком.
– На земле вы искали, а под землей пробовали?
– Как это под землей? В пекле, что ли?
– Подбрось да выбрось, Красавчег, отключи воображение. Оно шалит. Какие подземные коммуникации проходят под территорией школы. Есть ли входы и выходы. Надо вот что проверить. Может, дети заигрались, ушли под землю и заблудились.
– Канализационные люки мы осмотрели, следов взлома не обнаружено. Так что… даже не знаю… но это мысль…
Красавчег вскочил из-за стола и бросился из кабинета.
Я посмотрел на Зеленого, перевел взгляд на Злого и тяжело вздохнул.
Как бы внутренний голос меня ни убеждал, что я поступаю неправильно, но парней надо отпустить. Они нам помогли. Нельзя за помощь платить недоброй монетой.
– Спасибо за все. А сейчас вам лучше уйти побыстрее. Пока у нашего шерифа не появилась благая мысль привлечь вас к общественно-полезным работам.
Зеленый разозлился. Злой позеленел от злости. Но оба промолчали. Так же молча они выбрались из комнаты и покинули полицейский участок.
Когда Красавчег вернулся, он даже не заметил их исчезновения.

* * *

Как выяснилось, кентавры не дураки, свое дело знают, и не за просто так получают жалование. Все подземные коммуникации на территории школы они проверили. Вернее, проверили, как надежно закрыты входы и выходы, но под землю не полезли. Но у Ника появилась безумная мысль, и он расширил сектор поиска, добавив улицу Вязов и Кленовую улицу. Быть может, именно там начались проблемы, а пропажа детей лишь следствие.
Срочно в участок пригласили специалиста, знающего подземный мир как свои пять пальцев. Обратились было к Ване Бедуину, да только тот отказался. Сказал, что если на Большую землю пройти, он всегда пожалуйста, все входы и выходы знает, каждую лазейку помнит, а вот в Большом Истоке он ни черта не понимает. Да и не нужно ему. Но посоветовал с Колей Кротом поговорить. У него проблема со зрением, очень глаза чувствительны к солнечному свету, поэтому он часто под землю прячется. Несколько месяцев назад он даже нашел клад первых поселенцев, пролежавший с тех времен, когда Большой Исток населяли обычные люди, а про альтеров никто и слыхом не слыхивал.
За Кротом отправили машину, и он не отказал в помощи. Выехал по первому же требованию. К тому же пара кентавров на пороге твоей норы – очень убедительный аргумент.
Крот оказался маленьким щуплым мужчиной неопределенного возраста, в очках с грубой оправой и большим увеличением. Он и правда чем-то напоминал крота. С собой привез рулоны с чертежами, которые тут же расстелил на столе и стал показывать и рассказывать.
Если дети отправились на экскурсию под землю, то уйти они могли только в одном месте. Старый заброшенный водосброс на углу Вязов и Кленовой, как раз равноудаленное от домов жертв место. Красавчег тут же решил брать быка за рога и приказал отправляться на предполагаемое место происшествия.
В кабинет заглянул Джек Браун и доложил, что эвакуация прошла успешно. Найдено три мумии.
Красавчег скривился от злости, но ничего не сказал. Сейчас надо на главном сосредоточиться, чтобы зараза за границы засухи не вышла. А то скоро Большой Исток превратится в пустыню, и даже Ваня Бедуин этому не обрадуется.
Все кентавры на оцеплении, так что на операцию решили идти малыми силами. Я, Ник, Джек Браун и двое кентавров, которые вернулись вместе с Брауном.

* * *

До старого водосброса добрались быстро. Ник за рулем страшная сила. Кентавры уже успели выстроить оцепление, и даже стали собираться зеваки. Нас пропустили без проблем, и, шурша шинами, мы въехали в зону засухи. Теперь название себя полностью оправдало. Деревья, по осени сменившие наряд на желто-красные костюмы, теперь стояли голыми скрюченными палками. Приусадебные лужайки даже под снегом всегда оставались зелеными, теперь они сияли лысинами и проплешинами. Жалкое и страшное зрелище.
Старый заброшенный водосброс находился в начале Парка Победы. Когда-то через него сбрасывали во время ливней излишки воды в пруды парка, но потом поставили новые системы откачки воды и про старую, поросшую колючками и сухим плетнем трубу забыли.
Машину мы оставили в начале парка и продолжили путь пешком. По дороге не разговаривали. Не о чем говорить, когда столько всего произошло. Между нами повисло напряжение, и казалось, даже тишина звенит. Понятное дело, если не брать в расчет засуху и мумии, то пропавшие дети – главная цель. Каждый из нас боялся, что мы найдем пропажу, но окажется уже поздно. И вместо здоровых шаловливых детишек мы увидим штабеля мумий. Вот это самое страшное. Как потом мы сможем смотреть в глаза их родителям, как я потом смогу говорить с Борисом Магистром о жизни и высшей справедливости? Настроение у нас было ни к черту.
Мы вошли под землю. По трубе пришлось передвигаться скрючившись в три погибели. Первым пошел Ник Красавчег, вторым я, за мной Джек Браун и кентавры. Браун зачем-то достал из кармана револьвер и выставил перед собой, словно собирался, случись что, стрелять мне в спину. Увидев мой взгляд, Джек засмущался, но револьвер не убрал.
– По инструкции положено, – пояснил он, но этим меня не успокоил.
Кентавры раскрыли спортивные сумки, которые прихватили с собой из участка. Мы взяли себе по фонарику и начали путь.
Никогда бы не подумал, что под Большим Истоком существует свой мир. Хитросплетение коридоров и труб, по которым проходили внутренние коммуникации, обжили крысы и насекомые. Луч фонаря то и дело выхватывал из темноты чей-то голый хвост или цеплялся за паутину. Но мы шли вперед, стараясь производить как можно меньше шума.
Прошло, наверное, минут сорок блужданий под землей, когда я первым услышал чей-то плач, доносящийся издалека. Мы переглянулись с Красавчегом. Плач – в любом случае хорошо. Если кто-то плачет, значит, он жив, и мы увидим минимум на одну мумию меньше.
Мы прибавили шагу, но источник плача нашли не сразу. Сначала мы промахнулись, свернули не в тот коридор, блуждали еще с полчаса, пытаясь вернуться назад, но в конце концов выбрались и нашли верный путь, который привел нас в большую бетонную пещеру. Возможно, здесь раньше стояли насосы или другое оборудование, но сейчас не осталось ничего – только старые тряпки, наваленные на пол. На них сидели дети. Уставшие, голодные и встревоженные дети. Они окружили самую маленькую и грязную девочку. Малышка плакала навзрыд, остальные пытались ее утешить, только вяло и неубедительно. Было видно, что успокоить плаксу пытаются давно и безрезультатно.
– Вот мы вас и нашли, подбрось да выбрось. Как же вы нас напугали! – сказал я.
Дети обратили на нас внимание. На перепачканных лицах появились радость и вера в светлое будущее. Здесь были все пропавшие: Ленка Стрекоза, Гарри Гудини, Антон Весельчак, Салли Ходули и другие, которых я не знал по именам. Они смотрели на меня во все глаза, полные радости, и не могли поверить своему счастью. Их заточение окончилось.
Но стоило мне заговорить, как незнакомую мне девочку накрыло новым потоком рыданий. В воздухе началось движение, слабо уловимое, но мне оно не понравилось сразу же. И очень захотелось пить.
Ник Красавчег шагнул навстречу детям, но был остановлен невидимой силой. Его скрючило, словно кто-то ударил ему под дых. Ник упал на колени и застонал. Плакса смотрела на него, и глаза у нее были испуганные.
Что бы тут ни происходило, во всем виновата девчонка. Она применяет талант, подбрось да выбрось! Но что именно она вытворяет, и как нам с этим бороться? Если найти и понять природу происходящего, у нас есть шанс выйти на поверхность живыми. Если же нет, то из нас понаделают мумий. Я уже не сомневался, что мумии наверху ее рук дело.
Времени на сомнения не оставалось. Я взглянул на Плаксу своим особым зрением. И через минуту все стало ясно.
Я обернулся. Красавчег сидел на полу и корчил гримасы боли. Я приказал Джеку Брауну позвать Тони Палача. Только он мог помочь тут. Причем его необходимо немедленно доставить под землю, иначе катастрофы не миновать.
А пока Тони не приехал, надо что-то придумать. Плакса высушит весь город, если не успокоить ее. Только вот беда: я смутно представлял себе, как унять ее горе. Но надо попробовать, другого выхода нет.
Я сделал шаг вперед и заговорил.

* * *

Счастливые родители встречали своих детей на поверхности. Малышей сразу же загрузили по машинам и отвезли в больницу, чтобы провести обследование и убедиться в том, что никто не пострадал. Плаксу в сопровождении Тони Палача доставили в полицейский участок, где обоих заперли в камеру до выяснения всех обстоятельств. Теперь Тони от нее и шага не может сделать. Если Тони уйдет, то блокирующее воздействие исчезнет и все начнется сначала.
Ник Красавчег справился со своей болью, но чувствовал себя неважнецки. Плакса успела отсосать у него из организма пару литров воды на слезы. Теперь его мучил дикий сушняк, и он разом похудел на несколько килограммов. Джек Браун все командование принял на себя, а Ника отправил лечиться. Поэтому я усадил шерифа в машину, сам сел за руль, и мы отправились ко мне домой.
Дома я усадил Красавчега на веранде в кресло, вручил ему баклажку минеральной воды, сам же нацедил себе виски и сел рядом. Некоторое время мы сидели молча, Красавчег отпаивался. Наконец он заговорил.
– Как ты все понял?
– Ты же знаешь, для меня мысли как на ладони. Я увидел ее и сразу все понял. Но случай и правда тяжелый.
Я достал из кармана кисет с табаком и трубку, набил ее и раскурил.
– Может, расскажешь, что за Плакса такая и что вообще произошло. А то я не до конца догнал ситуацию, пока меня крючило.
– Да тут вроде все просто, подбрось да выбрось. И сложно одновременно. Плакса девчонка из альтеров, но не из наших. Пока мы с родителями разруливали, Джек прогнал ее портрет через систему. В списках она не значится. Не местная, и через таможню не проходила. Получается, что на район она забрела сама. Думаю, что передвигалась она под землей. Не представляю, что с ней сделали на Большой земле, чтобы так ребенка запугать. Она очень всего боится. Каждый человек для нее угроза. И поэтому она плачет. Плачет от страха, боли и одиночества. У нее никогда не было друзей. Не было родителей, а может, они умерли, исчезли, их задержали и выслали к нам на Исток. Кто знает? В их судьбе нам еще предстоит разобраться. Но малышка долго оставалась одна, скрываясь ото всех, воруя еду, жила в подземельях. Вероятно, где-то она услышала, что на Большом Истоке живут такие же, как она. Город, где все странные, поэтому никто никого не преследует за странности, где все живут как одна семья, где она сможет выжить. И девчушка решила во что бы то ни стало добраться до нас. Плакса ребенок, поэтому она и знать не знала, что ей нужно было всего лишь сдаться властям. Все очень просто. Но она отправилась в путь наугад. Вероятно, очень долгий и трудный для нее. А когда она оказалась у нас, попыталась перебороть себя и заговорила с первыми же встреченными альтерами. Но ей не повезло, она встретила Робура Жака и Гошу Слюнтяя. Не лучшие альтеры для общения с детьми, согласись. Вероятно, они напугали ее, и она ушла под землю. Спряталась ото всех. Все ее надежды оказались разрушены, она не знала, что ей делать. Не знаю уж, сколько она просидела под землей, вероятно, долго. Время от времени она выбиралась на поверхность, чтобы найти еды. И в одну из вылазок она встретила детей.
– Красиво излагаешь, словно сам все видел, – оценил Красавчег.
– В каком-то смысле так оно и было. Дети пожалели странную маленькую девочку. Они попытались взять ее в игру, развеселить. Она почувствовала, что эти дети отличаются от людей, которых она встречала до этого. Она потянулась к ним. Но она слишком долго жила одна, она разучилась доверять, да и ее мечта о местечке для странных оказалась под угрозой уничтожения. Поэтому она предложила им свою игру и увлекла их под землю, где и продержала все это время. Они скрасили ее одиночество, они стали ее семьей.
Я отхлебнул виски и уставился на прозрачное голубое небо.
– Все хорошо. Но почему дети-то не разбежались. Их дома ждали родители, да и жрать иногда надо. Вероятно, животы им крутило по-страшному.
– Они не могли. Плакса удерживала их возле себя.
– Но как? – удивился Красавчег.
– Так же, как не дала тебе к ней подойти. Болью и страхом.
Я затянулся, задумчиво уставился на Ника и произнес:
– У нее очень странная способность. Она управляет водой. Водой вокруг себя. Она может высасывать воду из окружающего пространства. И когда она плачет, на слезы она расходует чужую заемную воду. Вот отсюда и засуха, отсюда и мумии. Дети, вероятно, наигравшись, попытались уйти, но она их остановила.
– Бестолковая и опасная способность, – констатировал Ник.
– И не говори. А представь себе ее родителей. Вот она маленькая, младенец совсем, полезли зубки, она заплакала, а вокруг все сохнуть начинает. Растения умирают. Быть может, ее родители тоже пострадали от родной доченьки. Когда она подросла, слез становилось все больше, а сил у родителей все меньше. Представь, она захотела конфету в магазине, ее мама отказала, Плакса разрыдалась, и ее мама обратилась в мумию. Может, не в точности так. Но мне кажется, что истина где-то рядом.
– Ужасно. Просто ужасно, – оценил Ник Красавчег.
– Ты прав. Но все же хорошо, что все хорошо закончилось, – сказал я.
– Какое там закончилось! Теперь Тони Палач с ней должен до конца жизни сидеть. Пока мы чего-нибудь не придумаем. Может, ее, как Мотылька, в Дом Покоя отправить?
– Не думаю, что все настолько страшно. Тони, конечно, в ближайшее время придется нелегко, пока мы не научим Плаксу жить правильно и с ответственностью подходить к своему таланту. Но рано или поздно она научится управлять собой, и тогда Тони будет свободен. Думаю, они даже сумеют подружиться.
– Как же она научится? Она столько лет прожила одиноким и озлобленным существом. У нее должно быть чудовищная депривация! Как теперь ей объяснить, что все изменилось? – недоумевал Ник.
– А это работа как раз для Бори Магистра. Похоже, у него появился еще один ученик. Вызов его таланту. Вот что, пока еще не стемнело. Поехали прокатимся до Учителя, поговорим с ним о Плаксе. Надо его в курс дела ввести.
Я поставил на столик стакан с виски, поднялся из кресла и помог встать Красавчегу. Он еще пошатывался, но я не сомневался – скоро друг наберется сил.
Мы вышли на улицу и направились на переговоры с Магистром. Предстояло много работы. Плаксе требовались дом и семья, нельзя же ребенка в камере все время держать, да и Тони Палач на отца не тянет.

Ирина Лазаренко 
Жатва

– Хочу нанять тебя, хвостатый. Для доброй охоты.
Сначала мне показалось, что потолок жральни обрушился, и с чердака свалился шкаф. Большой длиннорукий шкаф. Потом я понял, что это орчиха – мясистая, насупленная, патлатая. Перекрыла мне обзор на жральный зал. Невелика потеря, если честно.
Если б вместо неё пришел кто нормальный – я бы тоже поступил нормально, то есть подпихнул ему ногой стул и кивнул: слушаю тебя, значит, внимательно. Но орчихе я просто кивнул, делая вид, что едва ли не каждый день вижу ихнего брата, и что ничего нет удивительного, что она хочет меня нанять. Хотя вообще-то я, конечно, обалдел: никогда прежде я не видал орчиху без орка и вообще никогда не видал баб, которые нанимают воинов.
Она замешкалась, огляделась так, словно лишь теперь поняла, куда её принесла нелёгкая. Интересно, она останется стоять или усядется на пол? В любом случае, будет выглядеть потешной дурой: орчиха слишком массивная, чтобы стоять, наклонясь над столом, но и не такая высокая, чтобы сидеть перед ним на полу. И еще она слишком широкая, чтобы уместить свою задницу на стуле. Наверняка многие в жральном зале сейчас смотрят ей в спину и ждут, что же она сделает.
Орчиха сдвинула вместе два стула, умостилась на них. И челюсть выдвинула так, что мне тут же расхотелось ухмыляться. Ни к чему злить такую здоровую штуку, даже если она выглядит глупо и безобидно: знаем мы этих тупых и тихеньких, чокнутые они через одного.

– Хочу нанять тебя, – повторила она, – чтоб вместе убивать вампиров.
Точно чокнутая. На всю орочью башку. Я в притворном испуге закрыл лицо руками и подмигнул ей через пальцевую перепонку.
Орчиха не могла разглядеть любопытства в моих глазах, так что я думаю – она просто начала говорить, потому что её переполняло до края. Жральная подавалка, не будь дурой, тут же поставила на стол ведерную бадейку мёда, и орчиха в неё вцепилась, как в нашейный камень.
Да-а, хлипкие бабы у орков, нервные. А с виду и не скажешь. Одно хорошо: из такой ничего не нужно когтями выцарапывать, сама расскажет всё, что нужно. И что не нужно – тоже, чувствую, расскажет, вот прямо сейчас.
Непривычно мне долгие истории слушать, но тут, как я понял, придется. Все-таки чем-то орчиха меня зацепила, любопытно стало, это верно. А для нас, древ-них ящеров, любопытство – самая верная приманка. Вкусней печёной рыбы.

* * *

– Я выросла далеко отсюда, в краю снежных гор и сосновых лесов. Там редко встречаются люди и туда никогда не приходят хвостатые вроде тебя, но орочьи семейства, которые живут в моем родном крае, очень дружны между собой. Мой отец и дед разводили овец и пуховых коз, и орки со всей округи приезжали к нам, чтобы купить молоко, мясо и шерсть, как до того делали их отцы и деды.
Наш край суров, потому мы верны традициям и порядкам, что достались от предков. Это они сумели наладить устои, чтоб выживать и процветать в холодных горах и лесах, и поколения их потомков делали точно так же и тоже выживали и процветали, и умножали то, что досталось им от отцов.
Наш край и орки, которые его населяют, мало менялись со временем. Мы всегда знали, каким будет следующий день и что принесет наступающий год. Мы знали, как угадать дождь, снег и смену года по поведению растений, птиц и зверей. И как действовать, если долго не сходят снега по весне или если вода в быстрых реках прибывает больше обычного. И как звать на помощь соседей, если к дому придут лихие орки или дикие звери. Мы знали, как лечить болезни у себя и у скота, какую одежду шить на лето и какую – зимой, чем кормить животных и сколько оставлять на расплод, как далеко от отчего дома можно отстроиться новой семье и где покупать орудия, которых не делаем сами.
Но потом пришла такая беда, какую мы не умели узнать и с какой не умели бороться.
Однажды весной моя маленькая сестра потерялась в лесу. Она не должна была уходить одна так далеко, и мы так и не узнали, что увлекло её в самую чащу. Мы искали её с полудня до самого заката, и моя несчастная мать едва не лишилась рассудка от тревоги. Она была очень привязана к сестре, не то что ко мне – я-то всегда была отцовской дочкой. Мать до того истерзалась за этот день, что заявила, будто готова отдать душу синему духу холодных течений, чтоб только нашлась её младшая дочь. И ближе к закату она действительно нашлась.
Я сказала, что мы не узнали, почему она ушла одна так далеко в лес. По правде, мы вообще ничего не узнали, потому что сестра с того дня больше не говорила. Никогда. И взгляд у нее стал другим, подчас мне даже делалось страшно, когда я смотрела в её глаза, и понемногу я стала избегать малышки. Она тоже больше не тянулась ко мне, хотя в прежние времена ходила за мной хвостом.
Через некоторое время начались проблемы с пуховыми козами. Животные стали беспокоиться и худеть, как будто нечто неведомое преследовало их неотступно. Отец и дед испробовали все известные им настои для успокоения скотины, но ничего не помогало. Тогда они позвали ворожея из-за леса, и ворожей сказал, что в эти места пришло порождение злобы, которое мы сами накликали. И все поняли, что синий дух холодных течений услышал обещание моей матери и явился по её душу, и что теперь нашему семейству не будет покоя, пока синий дух не получит своё.
С того дня мать стала чахнуть на глазах, а потрясенный отец не находил в себе сил, чтобы заниматься хозяйством по-прежнему. Он как мог заботился о матери, но она хирела так же, как прежде – животные. Наше небольшое стадо стало поправляться, но недостаточно быстро. Соседи боялись синего духа и стали реже приезжать к нам за молоком. Сестра бродила по дому безучастной тенью, ни в чем не участвуя и никак не проявляя своих чувств.
Матери не стало через два месяца, а после её смерти снова принялся худеть скот, и в этот раз дело дошло до падежа. Следующей весной у нас уже не было ни одной пуховой козы, и тогда зараза перекинулась на овец. Однажды дед решил остаться в хлеву на ночь: вдруг, сказал он, по ночам во двор пробираются дикие звери, которые пугают овец. Ясно было, что это не так – если бы звери приблизились к дому, собаки подняли бы шум, но по ночам все было тихо. Тихо было и этой ночью, а утром мы нашли в хлеву мертвого деда с рваной раной в животе. Судя по всему, смерть наступила не от боли и не от потери крови, а от яда, что попал в рану вместе… с чем? Мы не знали. Крови вокруг его тела не было вовсе, словно она растворилась в воздухе.
С того дня никто из соседей не покупал у нас мясо и шерсть. Они вообще почти не появлялись – все боялись неведомого зла, жертвой которого стало наше хозяйство. Только несколько орков предложили перебраться к ним всем остатком нашего семейства, оставив гиблое место. Но отказ отца был ими принят с явным облегчением.
Удивительно: семьи в моих родных краях дружат между собою веками, и любую видимую, понятную угрозу соседи встретили бы с нами плечом к плечу. Но необъяснимая напасть, как постыдная болезнь, сделала нас изгоями.
Отец стал замыкаться в себе, сестра уже давно жила в своем собственном призрачном мире, а я была совершенно растеряна. Вначале я ждала, что отец объяснит, как мы теперь будем жить, но быстро поняла, что он тоже этого не знает. Мы были как брошенные дети на своей земле, которая теперь казалась такой огромной и пустой.
Я очень тревожилась, ночами подолгу не могла уснуть, ворочалась и думала: что будет со мной, с отцом и с сестрой? Мы оказались предоставлены сами себе, и никто не понимал, что теперь нужно делать. Мы умели только заботиться о скоте да ухаживать за огородом, мы знали, как жить в семье и в окружении добрых соседей. Теперь из всего этого остались только огород и угасающие огоньки семейного очага.
И вот однажды ночью, когда я лежала без сна и предавалась горьким думам, я услышала в доме какую-то возню, а затем – восклицание отца. Мне показалось, его голос звучал испуганно. Я тоже испугалась – вдруг ему стало плохо, а может быть, на него напали?
Я побежала к нему в комнату и то, что я там увидела… Отец катался по полу, пытаясь сбросить тварь, что вцепилась в его спину и вгрызалась клыками в его шею. Он страшно стонал и хрипел, а тварь издавала дикое урчание голодного зверя. И когда отец повернулся, я увидела, что тварь на его спине – это моя сестра. Лицо ее, страшно бледное, испещряла темная сетка вен, глаза из карих стали вишнёвыми, изо рта торчали окровавленные клыки. Она обхватывала отца руками и ногами, пытаясь снова вонзить зубы в его шею, а он уже не стонал, а кричал и мотал головой, и бился спиной о стену, пытаясь сбросить сестру. От последнего, самого мощного удара что-то внутри у неё хрустнуло, она яростно завизжала и рванула когтями его грудь.
Отец взревел от боли, и тут я наконец очнулась. Схватила первое, что подвернулось под руку – большой ключ от домашней двери, и воткнула его в глаз сестре. Она взвыла так, что в ушах у меня зазвенело, и кровь её полилась на плечи отца, черная и вонючая. А я вытащила окровавленный ключ и воткнула во второй её глаз.
Она издохла тут же. А отец умирал до полудня, мечась в жару и в бреду. Его убил яд, который попал в тело с когтей этой твари. Я делала ему примочки на лоб и пыталась вливать в рот очищающий отвар из древесной коры, но ему становилось все хуже и хуже, и к рассвету я поняла, что уже ничего не смогу сделать. Я просто сидела рядом, держала его за руку и плакала. Плакала, пока не провалилась в беспамятство. А когда пришла в себя – он уже не дышал.
Отца я хоронила одна, на семейном кладбище за домом. А тело твари утащила в лес и бросила там гнить. Сама я ушла из дома на следующий день.
С тех пор прошло почти два года. Я побывала в разных местах, и везде искала людей и орков, которые изучают вампиров. Я говорила с учеными, ворожеями и охотниками, перечитала уйму книг и записала множество историй.
Я узнала, что моя настоящая сестра умерла в тот самый день, когда потерялась в лесу. Её приманил вампир, который потом занял её место. Тварь жила в нашем доме под видом сестры в течение многих месяцев, а мы думали, что беды нам приносит дух холодных течений.
Принято думать, что вампиры кусают жертв за шею, но это редко бывает правдой. Обычно тварь выбирает для укуса такое место, в каком кровь легко затворить, тогда его кормилец может прожить достаточно долго. Тот кровосос, что занял место моей сестры, пировал полтора года. Потом я поняла, что это был молодой вампир, совсем не умеющий усмирять свою жажду крови. А опытная, хитрая тварь могла жить в нашей семье куда дольше, ей одних лишь коз и овец хватило бы, возможно, на годы.
К счастью, вампиры подобной породы в этих краях не встречаются. Я говорю «к счастью», потому что охотиться на них очень трудно: их облик меняется только во время питания. Зато те вампиры, которых будем убивать мы с тобой – это самые обычные кровососы, привязанные к единственной ипостаси.

* * *

Большие руки орчихи сжимали бадейку мёда так, словно вот-вот раздавят. Голос дрожал.
Я с трудом подавлял зевоту. Болтливы женщины – просто страх. И зачем они лезут не в свою жизнь, такие нежные и многословные, а? Если б эта огромная болтливая штука сидела дома и растила выводок мелких орчат – мир был бы немного лучше, ведь в нем слышалось бы чуть меньше порожней болтовни.
– Один старый охотник с юга рассказал мне про эти края и научил, как находить вампиров, что прячутся в таких местах. Здесь им живется хорошо и сыто, потому что люди тут давно всерьез не воевали, они стали забывать, как это – драться за свою жизнь, за свое место и землю, разучились высматривать всюду опасность и подставили вампирам свои мягкие животики. Однако люди живут здесь не настолько давно, чтобы в эти края стянулось много старых и сильных вампиров, которые держат под своим началом целые семейства. Потому этот край очень хорош для доброй охоты. А я хочу убивать вампиров, я хочу убивать их, пока дышу, но я не воин, и мне нужна помощь.
И орчиха наконец заткнулась. Ох, да сказала бы сразу: нанимаю со-ратников для охоты на вампиров, не шучу, не спятила и много про них знаю. А её семейные страшилки мне на кой? Нужно быть очень тупой орчихой, чтобы думать, будто все встречные жаждут выслушивать твои стенания!
– Значит, сколачиваешь отряд?
Интересно, сколько эта тупая штука может заплатить? Что бы она там ни выгребла из разоренного семейного гнезда – едва ли этого чего-то осталось много.
Как я и ожидал, она помотала головой.
– У меня есть только несколько камней и железные зубы моей бабушки. На отряд этого не хватит, но мне и не нужно – добрая охота должна быть тихой. Обойдусь одним со-ратником, только он должен быть хорошим. Хвостатые вроде тебя – хороши.
Я смотрел на неё и размышлял. Мы-то, конечно, славные, просто слов нет, какие замечательные – а хороши ли орки? Свихнувшиеся орки, которые решили объявить войнушку вампирам?
Чего только не наслушаешься в приречных жральнях!
– Союзник? – наконец спросила орчиха и протянула огромную ладонь.
Охотиться на вампиров в связке с сентиментальной дурой? О том ли я просил дух Древа всё это время, просиживая в жральном зале последние монеты и чешую на заднице?
Беда в том, что орчиха была единственной, кто подсел к моему столу за много-много дней. Не сезон, что тут поделать. Я сам виноват, засиделся, не двинулся вовремя на запад, хотел переждать месяц дождей. Переждал, что тут скажешь.
– Союзник, – решился я и шлепнул пальцами по пятерне орчихи. – Только не называй меня хвостатым.
– А как тебя называть, хвостатый?
– Римукес-тимд’жус-Вейерид.
Ну да, Адития Старейшая не успела дать мне взрослое имя, но не я же в этом виноват. Нечего было умирать, не дождавшись моего возвращения. Потому имя я составил себе сам, хорошее имя, честное и не слишком выспреннее. Только отчего-то и люди, и орки были с ним не в ладах, хотя им-то я представлялся не так, как сейчас, а коротко – Йеримджусом. Но меня всё равно называли то Джусом, то Йерком, то просто Ящером, хотя за последнее можно было получить хорошего леща хвостом. Ящеры – они мохноногие и дикие совсем, живут в землянках и даже луки делать не обучены, они жрут всякую дрянь и не имеют внятной речи. И если кто считает, что мы с ними родня – пускай пересчитает.
Правда, дурное словечко оказалось прицепучим, так что теперь я сам про себя думал как про ящера, потому как на них я похож все-таки больше, чем на людей или орков. Но другим такого не позволю говорить все равно!
Орчиха долго шевелила губами в попытках повторить моё полное имя, и широкое лицо её перекашивало страдальческими складками. В конце концов я ухмыльнулся и сжалился:
– Может звать меня Йеримджусом. Или просто древним – так называется наш народ.
– Древним? Чего это вас так прозвали?
Я прикрыл глаза. Трудно мне будет с этой тупой штукой. Вообще-то за время жизни среди людей и орков я привык смотреть на чтецов с уважением. Сам я ни одной книги не прочитал, понятное дело, да и грамоте обучился с огромным трудом, ровно настолько, чтоб в дорожных указателях разобраться. А эта орчиха говорит, что книжек прочитала ого сколько, целую эту… картотеку? дровосеку? В общем, много книжек прочитала, и должна была от них поумнеть. Но что-то у неё не получилось.
– Древ-ние, – с нажимом повторил я. – Народ Древа.
– Я буду звать тебя Хвостатым, – помолчав, решила она и добавила, – Борбатуб Моргджурсз.
– Будь здорова, – буркнул я.
– Это мое имя!
– Да, я понял. Буду звать тебя Орка.
Вот послал же дух Древа со-ратника, что тут скажешь! Но мы еще посмотрим.
Ведь мы, древ-ние, говорим так: если судьба окунает тебя мордой в грязь – ныряй поглубже: как знать, что найдется на дне?

* * *

Когда Орка принялась рассказывать о жизни и повадках вампиров, то сразу перестала выглядеть неповоротливой, грустной или тупой.
Её маленькие глазки блестели, плоская морда разрумянивалась. Орка махала руками и тараторила с таким жаром, что аж слюной брызгала, и наваливалась пузом на стол, отчего в вырезе рубашки виднелись волосатые сиськи. Жуткое зрелище. А я его наблюдал день за днем, пока мы готовились к первому походу на вампира.
Жили мы в спальном доме недалеко от той самой жральни. Орка снимала целый подвал – просторный, пустой, с высоким потолком – самое подходящее жилье для большого неповоротливого существа. Подвал был набит Оркиными книгами, одеждой и одинаковыми с виду гигантскими башмаками, к которым она относилась с нежным трепетом, каждый вечер натирала их куском сала и расставляла в ряд под стенкой. Наверное, в этом было какое-то таинство, но мне его не осмыслить – я-то обхожусь вообще без обуви, если только не доводится застрять в местах, где выпадает снег. Но, как по мне, башмаки – это устройства вроде пыточных приспособлений, и что нужно иметь в голове, чтобы накупить себе много таких приспособлений да так нежно о них заботиться – я не знаю, этого мне не постичь.
Мне нравился уютный большой подвал, запах дерева и влажной земли, ну и то, что платить за жилье не приходится. А плохо было то, что Орка целыми днями была рядом, её бубнёж меня изрядно утомлял, временами так и хотелось придушить её подушкой во сне.
Она трепалась, трепалась, трепалась и никак не могла заткнуться. С утра до ночи одно и то же: вампиры, повадки, места обитания…
Я узнал, что молодые кровососы живут одиночками – хвала Древу, а я уж думал, придется лезть в логова, где кишат эти твари. Что питаются они животными и людьми, которых приманивают на всякие цацки. Детей, хотя их приманить легче, вампиры как раз не любят: крови мало, визгу много, да и ищут заплутавших детишек упорней. А какой вампир обрадуется, если на его логово выйдет орава людей с копьями и топорами? С мужиками проще: пошел на охоту да сгинул. Бывает.
Очень мне стало интересно, на какие такие цацки вампиры ловят своих жертв. Спрашивать Орку я не стал, но для себя запомнил, что в логове нужно будет хорошенько порыться, наверняка там найдется что-нибудь интересное.
О том, что при хорошем ударе вампир может вспороть тело до мяса и занести смертельный яд, я и без Орки знал: всякого пришлось наслушаться там-сям. Но моя чешуя покрепче человечьей и даже орочьей кожи, да и яд действует на древ-них слабее. Про то, что от укуса вампира в него не превратишься, я тоже знал. Хотя байки ходили всякие, но никогда я в них не верил.
А вот что убивать их нужно, вырывая глаза – это для меня была новость. Я вначале решил – Орка шутит, но тут же передумал: на шутницу она меньше всего походила. Небось вообще не знает, как улыбаться, тупая унылая штука.
– Глаза – хранилище души, – повторяла она упорно, и я в конце концов просто махнул рукой.
Потом мы искали вампирью лёжку. То есть, Орка искала, а как – я не понял, хотя она долго и заунывно объясняла. Но объяснения ускользали от меня, как рыба- хвостун, слишком они были невнятные: то ли птицы должны петь не так, то ли деревья не такие расти, в общем, какая-то неизмеримая муть. Шатались мы по лесу несколько дней, временами уходя очень далеко от приречного селения, и тогда я остерегался больше кабанов, чем вампиров. Но в конце концов Орка заявила, что лёжку нашла, причем чуть ли не на опушке, и указала на самый обычный с виду холм, поросший деревцами-сливянками. Заявила, что в холме есть вход в пещеру, где живет вампир, что это крупная тварь, у которой нынче период бессонницы. Я решил принять всё это на веру, поскольку утверждать обратного я не мог, а в вампирах не разбирался.
Мы вернулись в спальный дом, благо до поселка было недалеко, и принялись готовиться к убийству крупного и бессонного кровососа.
Я по-прежнему был уверен, что нужно попробовать осиновый кол в сердце или отрубание башки лопатой – хотел бы я посмотреть, какой вампир выживет после такого! Но Орка всерьез намерилась выдирать кровососам глаза, причем самолично. Видать, что-то у неё в голове повредилось после той истории с сестрой, она даже перчатку себе справила особую – из плотной свинячьей кожи и с чем-то вроде заточенных ложек на двух пальцах. Ими она и собиралась выцарапывать глаза вампирам, ну или выкалывать, как получится. Даже я оторопел от такой кровожадности, хотя вроде как из нас двоих я должен быть больше привычен ко всяким кровавым вещам.
Убийство вампира мы репетировали раз триста.
План был такой: обыскиваем логово, пока не наткнемся на тварь, я иду первым, а Орка делает вид, что прячется за мной. Когда я столкнусь лицом к морде с вампиром, то использую свое ящериное преимущество – подсечку хвостом. Никто ж не ожидает такой подлянки в краях, где не водятся древ-ние! Вдобавок я хорошенько пинаю вампира, чтобы он уж точно рухнул, тут же на него напрыгивает Орка и вырывает его измученные бессонницей глаза, а я бегаю вокруг и слежу, чтобы вампир её не цапнул, пока она будет его расковыривать. Как я должен за этим следить – понятия не имею.
– Но если тварь меня все-таки ранит – тебе придется меня убить, – раз за разом наставляла меня Орка, как будто я с первого раза не понимаю. – Ты слышишь?
– Слышу.
– Не жди. Не рассуждай. Просто убей меня.
– Угу.
– Никакой жалости. Орку после такого не выжить, я видела. Если вампир меня ранит…
– Да понял я! Заткнись, а то прибью, даже если не ранит!
В наших тренировках вампира изображал здоровый мешок, набитый вещами вперемешку с соломой и досками. И сбоку он на меня «выскакивал», и спереди, и сзади, даже сверху Орка его бросала. Практиковались в полутьме: света в вампирских жилищах немного, в темноте они видят куда лучше нашего. Орка мне объясняла, как они делают светильники из костной муки, говна и собственной слюны, но я предпочел тут же это забыть и сосредоточиться на тренировочном мешке. Движение, приближение, подсечка хвостом, толчок ногой, шаг в сторону – дорогу орчихе. И все сначала: движение, подсечка, толчок.
Достало! Я все понял! Кто из нас обучен драться, в конце концов, я или баба? Но Орка не унималась и швыряла в меня мешок снова и снова.
Я стал размахивать хвостом даже во сне, и один раз так сильно хлестнул по ножке стола, что с него свалились две миски и кружка. Пришлось мне с утра собирать черепки и идти к хозяину спального дома за новой посудой, а на хвосте вокруг места удара два дня топорщилась чешуя, и еще синяк под ней был виден.
Может, я и вляпался, не знаю. Но тут уж оставалось только до конца переть, уходить некуда. Как у Орки не было больше места, где её ждали бы другие здоровенные штуки с тупыми плоскими мордами, так и у меня не было места, где я мог бы встретиться с древ-ними как с родными.
… Пять лет – а кажется, что целая жизнь. Вечную вечность я не видел нормального чешуйчатого лица, не ел правильно запечённой рыбы, не встречал заката, держа в своей руке другую руку с перепонками, и не нырял в теплое озеро у корней семейного Древа. Не было у меня больше семьи и не было Древа. Я так и не вернулся в Озёрный край, потому что ничего моего там не осталось, а за его пределами я не нашел такого, что было бы жизненно важно для тамошних древ-них.
Ну да речь не об этом, а о вампирах. Даже если я вляпался, то это было хотя бы любопытно, а любопытство для нас… ну, про это я уже говорил.

* * *

Оказалось, охота на вампиров – это еще и полезные тренировки. Бег, к примеру. Как мы драпали из этой пещеры – загляденье!
Света внутри было еще меньше, чем мы думали, потому на бегу я то и дело во что-то врезался. От визгов Орки в ушах звенело, а вдобавок она еще споткнулась и ногу подвернула. Я уже почти добежал до выхода, когда услышал позади Оркин вопль. Пришлось выхватывать кинжал, возвращаться за этой дурой и волочить её на себе к выходу, отмахиваясь от вампира. Подсечки хвостом я тоже на нем опробовал, и получалось не хуже, чем с людьми, орками и нашим тренировочным мешком. Но о том, чтобы убить эту тварь, мы уже не помышляли, всех желаний было – оказаться от неё как можно дальше.
Просто вампир – он был обосраться какой страшный!
Здоровый, почти как Орка, похожий одновременно на мертвеца и на здоровенную змеюку. Он был голым, лысым и вонял гнилым мясом так, что аж выворачивало. Морщинистые складки на теле болтались, словно под кожей копошились какие-то мелкие твари. На голове и руках проступали сплетения темных вен. Морда покатая, выкаченные глаза в припухших голых веках, коричнево-красные, с бурыми пятнами на белках. Клыки такие здоровенные, что губа их не закрывала – получался вечный оскал, слюнявый, как Оркины стенания о былых временах.
В общем, когда на меня выпрыгнула эта хреновина, я заорал и дал деру. А Орка, подвывая, бежала впереди, это потом я её обогнал, и почти сразу она свалилась, подвернув ногу.
Из пещеры я её вытащил, конечно. Кто бы сомневался. Потому Орка и наняла меня, а не кого-нибудь из людей или своих сородичей. Те бы могли и бросить. Или ограбить прямо в подвале спального дома, не заморачиваясь. Но древ-ние не подводят и не бросают союзников, и когда я обещал просто так пристукнуть Орку – балаболил, она про это знала.
Словом, первый блин вышел не то что комом, а здоровым таким комком.
– Ты ведь не собираешься отказаться? – спросила Орка уже в подвале, когда мы заливали перепуг крепким мёдом.
– Не собираюсь, – кисло согласился я. – У нас уговор.
– Я не отступлю. Мной движет месть. А что движет тобой?
Я пожал плечами. Я не знал. Да и какая разница? Возьми, к примеру, мельничное колесо: много ли изменится от того, что двигать его будет ветер, а не вода, или вода, а не ветер? Оно останется мельничным колесом и продолжит исправно перемалывать зерно на муку, пока не придет в негодность и не уляжется гнить в канаве. Так и тут. Важно, что я не лежу в канаве – и плевать, что мной движет. Высший промысел? Деньги? Скука? Ветер? Вода?
– Мне просто нравится бить людей, – сказал я наконец, чтобы Орка отстала.
Жутковато было от того, как она сидела недвижимая и пялилась на меня своими глазками-щелками, будто хотела высмотреть за лицом древ-него нечто иное – к примеру, кота или кружку мёда.
– У тебя больше нет семьи, правильно? Иначе ты не болтался бы здесь, так далеко от родины. Хвостатые вроде тебя приезжают в другие края, только если дома их никто не ждет.
Я поморщился. Мало того, что своими семейными страшилками трясет во все стороны – еще и чужих подавай? Требухи тебе рыбьей за пазуху, а не откровений, ясно?
– Почему хвостатые одиночки уходят из своего края? – не унималась она. – Там что, мало других ящеров, с которыми можно сдружиться? Ты не мог найти себе свободное место или попроситься к чьему-нибудь дереву?
– Древу, – все-таки не смолчал я. Очень уж меня задело, как эта балда сравняла словами Древо и какое-то там дерево. – И не называй меня ящером, только я могу себя так называть, ясно? И мне не нужно место из жалости у чужого берега. Не может быть второго семейного Древа, как не может быть второй матери, а чужая – ни к чему. Поэтому без разницы, здесь быть или там.
На самом деле разница есть. В неродном краю ты просто чужак, и все вокруг – тоже чужаки, и порядки другие, и еда не та, и воздух звенит по-иному. А в родных местах каждый вдох напоминает о потерянном, он жжет грудь хлеще дыма, и ты бежишь куда глаза глядят, стирая чешую на пятках, лишь бы подальше от родных мест. Семейное Древо не заменить чужим, поэтому древ-ние, случись им осиротеть, просто уходят. И никто в родном краю потом не знает, куда они отправились, что видели и где подохли. Обо мне ровно так же не узнают ничего, даже если вспомнят. А скорее всего – и не вспомнят.
Но не столько я мёду выпил, чтобы рассказывать всё это Орке.

* * *

Во второй раз дело пошло бойчее.
При первой-то встрече мы напугали кровососа не меньше, чем он нас. Не сами по себе, конечно, а тем, что ушли из логова живыми, а значит – того и гляди вернемся, приведя подмогу. Он же не знал, что это мы так охотились на него, а не случайно в пещеру забрели.
К вечеру, когда мы вернулись, вампир как раз заканчивал собирать вещички – видно, в ночь хотел уйти. Но немного не успел, только ему и судилось, что удивленно вякнуть. То ли поразился, что это опять мы, то ли еще чего. В общем, он еще и глаз вытаращить не успел, а Орка уже их выковыряла. Причем так ловко, что я даже опешил. Тренировалась где-то, что ли?
Хотел было спросить, но не стал, потому что тут по пещере разнеслась вонь от черной вампирьей крови, и я предпочел держать рот закрытым. А чтобы отвлечься, стал шуровать в его барахле. Очень удачно вышло, что вампир сам его стащил в кучу: украшения, зубы вставные, сапоги, мечи. Видно, долго он тут сидел, вон сколько народа прикончить успел.
Я видел, как Орка косилась на эту кучу добра, что я выволок из логова. Видел, но не стал переспрашивать, чего она так пялится. Ясно же, что мертвякам и вампирам цацки не нужны.
Так оно и повелось: из пещер, склепов, заброшенных деревень и шахт, где обитали клыкастые твари, я уносил тяжелые воспоминания и легкие полезные вещицы в заплечном мешке, а Орка косилась на меня с мрачной рожей и ничего не говорила.
Я видел, что её нервируют мои ночные загулы после каждой такой вылазки, словно она боится оставаться одна или тревожится, что я не вернусь. Видел, но ничего делать с этим не собирался. Я ей не нянька, а после четырех-пяти кружек мёда только спится крепче. Кроме того, она знала, что я вернусь – что еще нужно-то? Конечно, вернусь, и буду выслушивать её занудные объяснения про очередные вампирьи особенности, и покорно разглядывать планы местности, где запрятаны ихние пещеры или что там еще. И потом буду бродить вместе с Оркой по колено в грязи и в высокой траве, искать покрытые мхом камни и замаскированные входы, планировать и готовиться, лезть в эти вампирьи обиталища и убивать то, что не хочет сдохнуть само. А потом видеть жуткие сны.
Все местные лесные вампиры были крупными и неповоротливыми, как тот первый кровосос.
В лесах на юге, куда мы отправились в начале лета, вампиры оказались склизкими и шустрыми. Замаешься гоняться, чтоб прибить. Зато их логова найти было нетрудно, и еще они в основном питались живностью – или диких тварей ловили, или держали в загонах скотину, если местность позволяла.
К середине лета мы добрались до восточных земель, где не только на меня, но и на Орку глядели как на диковинку какую. А горные вампиры, здоровые и серокожие, были ленивей и умнее лесных кровососов – они зверьем не питались, они людей заводили. Держали их в клетках или на привязи, да и попивали, пока те не помирали. Померших пересыпали солью, сохраняя их мясо для следующего человека, которого случится поймать. Сами-то вампиры мяса не жрут, костей не глодают, чего добру пропадать?
Люди-пленники от всей этой радости с ума срывались быстро. Во всяком случае, те выжившие, которых мы находили в логовах, уже никуда не годились – одичалые, вонючие, совершенно безумные. Проще всего было их прирезать, чтоб не мучились и не вопили. Я так и делал, и Орка молчала, только неодобрительно сопела. Как будто могла предложить чего получше. Как будто сама бы хотела жить вот такой, запуганной и чокнутой. Еще больше чокнутой, чем она и так была.
В общем, всё я делал, на мой взгляд, правильно. Только чем дальше – тем жутчее сны мне снились. В конце концов я даже спать стал плохо, почти так же паскудно, как пять лет назад, когда моё Древо загнулось и вся семья вместе с ним.
Да неужели все эти наши переезды, поиски, возня и беготня, вонь, вопли и мерзкие сны не перевешивали мешочка барахла, сбытого сговорчивому скупщику?

* * *

Мне казалось, уже в день нашей встречи Орка знала о вампирах все, что можно, но нет. Она была одержима этими тварями и все время находила что-нибудь новое об их паскудной породе. Я слушать столько не мог, сколько она про них говорила.
Подводные северные вампиры, что могут стать холодными течениями. Болотные вампиры-карлики, которые живут в нижних слоях испарений. Приморские вампиры-ящеры – само существование их я посчитал оскорблением для народа Древа.
Во всех тех местах, по каким нас носило, мы находили спальные дома и поселялись в подвалах, где было просторно и удобно. Еще в начале лета я перестал запоминать селения и отличать друг от друга подвалы.
Были городки и поселки, где о вампирах ничего не слыхали – местные считали, что кровососы в их краях вымерли или откочевали куда-то. На вопросы о вампирах от нас просто отмахивались: болезни, голод и высокие налоги занимали мысли людей куда больше.
Но были места, в которых жители знали о кровососах и боялись их – такие места мне очень нравились, ведь там нас селили и кормили бесплатно. Только и вампиры в этих краях были бдительны сверх меры, а найти лёжку осторожничающей твари – та еще задача. Один раз местные людишки едва не забили нас с Оркой дубинами, приняв за хитродеев, потому что за целую луну мы не смогли найти ни единого логова – пришлось расплатиться за все время, что нам давали кров и ночлег.
А однажды нам встретился поселок, где кровососов обожествляли. Местные жители умоляли нас найти любое, хоть самое завалящее вампирское логово, и повести к нему паломников, чтоб те могли очиститься, послужив своим телом какой-то там мути. Я думаю, это было единственное место, в окрестностях которого вампиры и впрямь не жили, потому что сбежали в ужасе. Мы с Оркой тоже сбежали из поселка на первой же попутной телеге и пообещали друг другу купить коней, как только разбогатеем.
На самом-то деле благодаря цацкам из вампирских заначек я мог купить коней хоть завтра, но мне не хотелось, чтоб Орка об этом знала.
Во всех краях Орка находила охотников или других людей, что встречали вампиров, и тащила их в наш подвал либо сама уезжала в соседние селения, чтобы встретиться с ними. Она становилась одержимой, а я всё думал: не достанет ли у неё тупости оставить в покое одиночек и замахнуться на вампирское семейство, а?
Интересно, может ли Орка найти логова кровососов, которые живут семьями. Я бы хотел знать, где эти семьи живут – тогда я бы отметил каждое их логово на своей карте и очень старался случайно не оказаться поблизости. Насмотревшись на молодых вампиров-одиночек, я совершенно не хотел знать, на что способны семейства взрослых опытных тварей.
В общем, за лето я вроде как привык к орчихе, и почти всё мне нравилось, а ещё меня разбирало любопытство: к чему оно прикатится, а?

* * *

Прикатилось вскорости, к концу лета. Только не из- за Орки, из-за меня – попался я вампиру под лапу. Должно это было случиться рано или поздно, да я и сам знал, что должно.
Может, даже хотел этого, кто знает. Я так глубоко в свои мысли не закапывался, чтоб наверняка ответить. Может, весной я потому и согласился сразу на уговор с Оркой, даже не узнав, насколько хороши её планы на вампиров. Может, мне хотелось наконец сдохнуть и встретиться со своими со-родичами под корнями небесного Древа: с родителями, Дар-Тэей и всеми прочими, но… Но когда здоровенный вампир сиганул на меня с каменного уступа и вцепился когтями в плечи, я как- то сразу забыл и про семейство, и про небесное Древо, и про всякую прочую печальную муть. Сразу так жить захотелось – хоть стой, хоть свались.
То ли сытым был этот вампир, то ли очень злым, но кусать меня он не бросился, только гортанно взрыкнул и низко заворчал, поглубже вонзая когти в мои плечи. Прижал к себе спиной, как девку какую, хвост стиснул коленями – не отмахаться, и вбурился когтями. У меня кровь в ушах зашумела и слезы брызнули. И не вывернуться, зараза!
В первый миг моё тело не осознало, насколько невыносима боль от ядовитых когтей в разорванных плечах, а потом меня этой болью огрело от макушки до хвоста, как веслом. И понял, что ору во всю глотку.
И еще понял, что сейчас отключусь, потому что выносить такое невозможно. Вот прямо сейчас. Отрублюсь и повисну чешуйчатым чучелом в руках пыхтящего кровососа. И хоть ешь меня, хоть на части рви, хоть как хочешь пользуй. Угораздило ж так попасться!
Но если судьба окунает тебя мордой в грязь – ныряй поглубже: как знать, что найдется на дне?
Я извернулся, всхлипнув от боли, и впился зубами в руку вампира.
Как он взревел – любо-дорого, у меня аж в башке зазвенело. А может, не от рева зазвенело, а от его яда. И чем ясней я понимал, что отключаюсь, тем сильнее вгрызался в его руку.
Что вампирья кровь воняет болотной гнилью – это я понял с самого начала наших с Оркой похождений. А что она и на вкус как болотное дерьмо – это я только теперь узнал, хотя, конечно, я никогда не пробовал болотного дерьма, но что еще это может быть? Я держал вампира зубами крепко-крепко, хотя внутри все переворачивалось от мерзостного вкуса и вони, и в ушах шумело, и перед глазами плыло, и сжатый его коленями хвост уже начал отниматься, и отчего-то еще ноги похолодели.
Наверное, всё это произошло очень быстро, потому что только теперь я услышал, как орет и топает Орка, а потом увидел её мясистую тень. Я еще сильнее вцепился зубами в вампира и даже зарычал, кажется.
А потом ноги отнялись вслед за хвостом, в разорванных плечах что-то загорелось, и я наконец отрубился к древовой матери.

* * *

Я не помер. Так и не понял, обрадовался этому или нет.
В себя я пришел ненадолго, да и не то чтобы очнулся – как будто вынырнул из-под воды, чтобы воздуха перехватить. Паршиво было до ужаса, и я тут же пожалел, что не остался в беспамятстве. Да еще Орка над ухом скулила, как псина пнутая.
– Только не умирай, Хвостатый, не умирай, – все шептала и шептала она, и покачивалась туда-сюда, судя по шуршанию одежды, и держала меня за руку.
Как же тяжко, зараза. Даже глаз разлепить не могу. Ног не чую, хвоста тоже. А плечи чую, но лучше бы не. Горят, как в топке. От гнилой вампирьей крови бурлит и возмущается в животе. Язык огромный и шершавый. Пить хочется – помираю.
Или просто помираю. Крепко меня приложила эта скотина.
– У меня ведь никого нет, кроме тебя, – сказала Орка, и голос у неё был такой, словно что-то давит на горло.
Я бы фыркнул, если б сил достало. С чего она взяла, что я у неё есть? Чокнутая. То ли оттого чокнутая, что орчиха, то ли оттого, что женщина. И те свернутые, и другие.
Зачем она меня вытащила? Ненормальная. Только дольше буду мучиться. Добила бы лучше.
Вот зачем дух Древа послал мне в союзники эту орчиху? Помереть спокойно – и то не даст.

* * *

Долго я провалялся наполовину в беспамятстве. То нырял в глубины мрака и блуждал там среди горящей черной воды, то выныривал обратно, потому что меня звала Орка. Ну как звала – ныла без конца. Причитала и стенала. Не помирай, Хвостатый, не помирай.
Так достала своим скулежом, что я всерьез хотел сдохнуть, чтобы больше её не слышать. Но как сдохнуть – я не знал, потому продолжал болтаться между черным жаром и Оркиным нытьем. А потом понял, что ни покоя мне не дадут, ни помереть не позволят – и пришел в себя просто потому что ничего другого не оставалось.
Оказалось, отлеживался я в нашем подвале. Что Орке достало сноровки побороть того укушенного вампира – меня не удивило. Кровосос, небось, и когти не успел вытащить из моих плеч, так глубоко в них зарылся, скотина. Что Орка меня дотащила досюда – тоже нормально, она большая и сильная. Если меня что и удивляло в этом дурацком спасении, так лишь то, что она проявила способность действовать, а не прямо в логове упала на задницу и принялась причитать.
Поначалу я просто целыми днями валялся, дремал или плёл фигурки из длинных соломинок и лозинных веток, которые таскала Орка. А потом понемногу начал обращать внимание на её странное поведение. То есть, более странное, чем раньше.
Орка смотрела то испуганно, словно я мог её сожрать, то жалобно, будто я снова помираю. А ведь ни то, ни другое. Я чувствовал на себе её взгляды исподлобья, и всякий раз, когда поворачивался – она быстро отводила глаза. Я знал, что она следит за мной все время и как будто не хочет выпускать из виду.
Она боится, что я сбегу? Как, ползком? Или ей так уж невыносима мысль, что в охоте на вампирах приходится делать перерыв? Жалеет, что спасла меня и связала себе руки, прикидывает, как половчее пристукнуть, пока я не набрался сил? Что-то произошло, пока я валялся без памяти?
Чем больше я приходил в себя, тем больше меня напрягали эти взгляды, тем больше я задумывался. Но придумать ничего не мог, а спрашивать не торопился. Вряд ли она ответит.
А потом я постепенно начал понимать.
И снова пожалел, что не сдох.

* * *

– Почему меня разносит?
Она смотрит исподлобья.
– Я не знаю.
– Как это – не знаешь? Я скоро тебя перегоню вширь и ввысь! Ящеры такими не бывают! Я что, превращаюсь в долбаного орка?
Молчит, отводит глаза.
Непривычно быть таким высоким, подними руку – коснешься потолка. Ох, как я удивился, когда первый раз поднялся с постели и понял, каким большим стал!
– Почему я не похож на себя? Почему я всё время хочу жрать? Почему вся еда безвкусная?
Орку передергивает, она отводит глаза.
– А это? – я открываю рот пошире, чтобы она могла видеть мои зубы. – Что это такое? Я теперь змея, что ли?
– Орк-змея, – тихо бормочет она и вдруг начинает хохотать.
Я хочу залепить Орке пощечину, но боюсь, что выбью ей зубы или сверну шею. Очень уж сильным я стал за каких-то пол-луны. Не то чтобы меня волнует её шея, но Орка – моя единственная связь с миром вне подвала. Выходить отсюда я остерегаюсь, примут еще за не пойми какого монстра и забьют ухватами.
Да я и сам себя бы забил ухватом, до того мне жутко. Когда собственное тело Когда собственное тело перестаёт быть твоим, перерождается в огромный кусок непослушной и чуждой плоти – как с этим справляться? Чему можно верить, если даже себе нельзя? Что остается постоянного, за что ухватиться?
Швыряю в стену кувшин с водой. Силища во мне теперь такая, что кувшин разлетается вдребезги. Странно, что стена устояла.
– Что со мной происходит, древова мать?!
От моего вопля на чердаке мыши обделались, наверное. Орка вздыхает:
– Ты знаешь.
Хватаюсь за голову. Ладони непривычно широкие, и я думаю, что мог бы раздавить свою башку, как орех.
– Почему ты просто не дала мне сдохнуть?
Орка молчит. С высоты моего нового роста она выглядит не такой уж здоровякой.
– Я не превращусь в… я не стану… – язык вдруг оказывается огромным и неповоротливым, и я не могу выговорить это слово. – Не стану. Так не бывает. Или бывает? Что ты молчишь, твою орочью мать?! Ты знала, знала, да?!
– Нет же! – Орка тоже повышает голос. – Я думала, это байки! Никто не знал наверняка, некоторые охотники только пересказывали это, как сказку. Никто не был уверен! Про это даже не говорили всерьез! Я тоже не знала!
– Хотела проверить? – голос у меня дрожит, и это бесит еще сильнее. – Ты для этого меня вытащила? А меня ты спросила?
– Я не могла тебя бросить! – орет она уже во весь голос, и мыши на чердаке обделываются снова. – Даже если бы знала наверняка! Я не могла! Что бы я делала без тебя?!
У неё в глазах блестят слезы. Омерзительное зрелище: широкая складчатая морда с мокрыми покрасневшими глазами.
– Если этой… если этим можно заразиться, то можно и вылечиться. Можно, поняла? Нужно узнать, как. Ищи. Ищи в своих долбаных книжках, грамотейка!
Сжимаю кулаки. Какие они огромные, древов ты корень.
Я знаю, что Орка ответит. Я всё понимаю. Но мне нужно это услышать, обязательно нужно, чтобы перестать без толку метаться, чтобы понять окончательно…
– Я же тебе сказала, – устало говорит Орка, – ни книги, ни охотники даже не знали наверняка, сказки это или нет. Нигде не написано, как тебя вылечить и что делать дальше. Никто не знает.

* * *

Выходить из подвала я теперь мог только в темноте, чтобы не попадаться на глаза хозяину спального дома и другим гостям.
Я понимал, что перепугаю их до смерти, хотя даже толком не знал, как сейчас выгляжу. Разглядеть свое лицо мне было негде, разве что в тарелке с супом или в кружке с мёдом, а там много не насмотришь. Приходилось прикидывать наощупь. Лицо, в общем, не очень-то изменилось, разве что стало шире, да клыки еще вылезли. Небольшие, тонкие такие клычки, ничего жуткого. А вот тело все больше напоминало орочье, только в чешуе. В общем, показываться на глаза чужакам в таком виде не стоило, потому если я и ходил на улицу – только ночью. Без всякой цели. Просто гулял по улицам городка, шел куда глаза глядели, словно мог уйти от себя.
В темноте я стал видеть куда лучше, так что в любую ночь мог убраться куда угодно, далеко-далеко отсюда. Но мне некуда было пойти. Меня раздражало, что Орка этого не понимает и облегченно вздыхает всякой раз, когда я возвращаюсь в подвал. Она не спала, ждала меня, хотя и делала вид, будто дремлет.
Возвращался я под утро, до восхода солнца. Я не видел его очень давно, но, странное дело, совсем по нему не скучал. Дневного света мне не хотелось, слишком уж он яркий. Даже прямой взгляд на светильник с жиром вызывал неприятную резь в глазах.
Со временем жрать я почти перестал, хотя голод меня мучил все время. Но еда стала безвкусной, как опилки, и я ел, только когда Орка подсовывала миску мне под нос. Ел, чтобы не падать без сил.
Какое-то время я сопротивлялся и не признавался себе, но… какой смысл? Да, мне хотелось крови. Горячей крови из бьющегося тела. У меня аж десны чесались, когда я позволял себе задуматься об этом. Но обычно я не позволял. Я древ-ний, а не какая-то гнусная тварь. Даже если выгляжу как Древо знает что. Я хозяин своих действий, желаний и мыслей. Я, а не какая-то заразная болячка, которой я нахлебался с кровью здоровяка-вампира.
Только вот разница понемногу исчезала. Через какое- то время мои мысли и желания могут поддаться этой заразе так же, как поддалось тело.
В конце концов, что сейчас меня отличает от кровососов?
Я выгляжу, как вампир. Едва ли меня сейчас можно принять за кого-нибудь другого. Я веду ночную жизнь. Я хочу пить кровь. Вот-вот стану одержим этой жаждой. Может, завтра нападу на Орку или на хозяина спального дома, кто знает.
А потом я понял, как проверить, остаюсь ли я прежним собой, нормальным древ-ним, пусть и мучимым мерзкой болезнью, или меня пожирает эта незримая гнусная тварь.
– Долго мы еще будем отсиживаться? – спросил я тогда Орку. – Я уже набрался сил. Мы давно не убивали вампиров.
Наверное, если бы я залез на стол и закукарекал, она смотрела бы на меня с меньшим испугом.
– Что ты пялишься? – рассердился я. – Ты же вычислила тогда еще одну лёжку – ну так вперед, чего мы ждем?

* * *

Это оказался не вампир, а вампирша. Худая, плоская, кожа на ней была натянута, как на барабане, и сквозь неё по всему телу просвечивали бугристые черные вены. Свалявшиеся космы, глаза навыкате, клычки маленькие, рот какой-то не по-вампирски крохотный, подбородок скошенный.
Я с ужасом понял, что она мне нравится. Что она привлекает меня, и как собрат по виду, и как… ну, как вампирша!
Древо милосердное, вот за что?!
– Ого, – сказала вампирша и уставилась на нас.
Я не знаю, о чем она подумала. Наверное, решила, что я хочу предложить ей идти по жизни вместе, и в качестве приятного довеска привел с собой целую Орку еды. А что мы пришли, чтобы вырвать её глаза – вампирше в голову сразу не пришло, а потом уже стало поздно.
Плохо было то, что я не хотел убивать её. Я не понимал, зачем. Она была славная и милая – за что её было убивать, за клыки? Так у меня точно такие, может, даже больше.
И еще я не понимал, чьи это мысли – мои или не мои?
Не имеет значения. Я точно помнил, что мы пришли сюда убить вампира, что это важно. Поэтому всё было как обычно: подсечка, толчок, шаг в сторону и Орка со своей перчаткой, уже основательно потрепанной.
Для порядка я даже обшарил комнату (вампирша жила в обломках сторожевой башни), но ничего ценного не нашел. И ладно, продать всё равно не смогу.
В другой комнатушке мы нашли человека, которым питалась вампирша. Мужик лет тридцати, голый, худой, живой. И даже не успевший спятить. Он сидел на соломенном матрасе, прикованный за лодыжку к вмурованной в стену цепи. И пялился на нас с Оркой во все глаза.
– Ну дела! – только и сказал он. И правда, что тут еще скажешь?
По моему телу прошла дрожь, и я сначала удивился ей, а потом только понял причину и сглотнул набежавшую слюну.
Следы укусов на его теле. Кровь давно засохла, но какая разница, я всё равно её чуял! Клыки зачесались, в животе заурчало.
Зараза! Я не одна из этих тварей! Я древ-ний!
– Хвостатый, не трогай его!
Куда там.
Я свернул мужику шею. Хотя вообще-то собирался освободить его. С моей новой силой легко было разорвать цепь да отпустить этого человека с миром. Но запах его крови меня совершенно взбесил. Я не смог ничего сделать, я не мог даже думать, пока он сидел напротив, такой живой, и так одуряюще пах кровью. Я чуть слюной не захлебнулся. Чуть не набросился на него.
Убить беззащитного человека, чтобы не пасть в собственных глазах окончательно. Не вижу тут никакого противоречия. Есть вещи похуже убийства, можете мне поверить.

* * *

С Оркой жизнь смешную шутку сыграла, конечно. Она была одержима убийством вампиров, и она спасла меня, чтобы я превращался в… Не могу отнести к себе это слово. Даже мысленно. Последнее, что у меня осталось от себя самого – это сознание древ-него, нежелание признавать, что я могу окончательно пропасть, уступив место этой твари.
Крови я, конечно, не пил. Хотя жажда охватывала меня все сильнее, и я стал задумываться: если целыми днями я только и делаю, что пытаюсь не обращать на неё внимания – разве это не значит, что она уже мной владеет?
– Я знаю, – заявил я через несколько дней после той вылазки, – мне нужно найти и убить вампирскую семью. Хватит тратить время на одиночек. Неизвестно, сколько его у меня осталось.
Я лежал на своем матрасе в углу, болтал ногой, закинутой на другую ногу, и помахивал хвостом. Глаз не открывал – пламя в плошках казалось мне сегодня слишком ярким.
Но Оркин взгляд я почувствовал, прямо всей чешуей. И даже понял, что она подумала: ну вот, Хвостатый все-таки спятил! А может быть, она иначе смотрела и думала совсем не про то, а просто я так себе представил.
– Гм, – сказала Орка.
– Вампиры подпустят меня к себе, потому что я… похож на них. Я смогу подобраться к ним так близко, как ни один охотник не подбирался. И перебить их всех. Во всяком случае, многих.
Орка молчала.
– Постепенно, – добавил я. – Тихо, не вызывая подозрений. Как тот вампир убивал твою семью.
А потом они поймут, в чем дело, и неминуемо меня пристукнут. Отлично все сложится. Не топиться же мне в выгребной яме.
– О, Хвостатый!
Кажется, она снова нацелилась ныть и заламывать руки. Что ты будешь делать с этими орчихами?
– Мне нужно узнать всё, что ты можешь сказать о вампирских семьях, – сердито сказал я. Терпеть не могу нытья. – Какие они бывают, где их искать, как стать. их частью. Потом будешь слёзы по морде размазывать, когда я уйду.
– Только пусть это будет не очень скоро, – жалобно попросила она и всё-таки разревелась.

* * *

Как я и подозревал, о вампирских семьях Орка почти ничего не знала. Это и не удивительно, ведь мало кто выживал после встречи с ними и мог рассказать что-нибудь внятное.
Ясно было то, что они обычно живут далеко в лесах, или высоко в горах, или в заброшенных деревнях и погостах – словом, в таких местах, где на них не натыкаются толпы людей. Над семьями стоят главные вампиры, Вышние, и все остальные им подчиняются.
Вот и всё, что Орка могла сказать более-менее точно. Как создаются вампирские семьи, где и как искать их, как попасть в логово – на это у нас не было ответа. Но Орка считала, что когда я окажусь неподалеку от места, где живет семья, то сам это почую и пойму, как к ней попасть. Я кривился, но не спорил. Может, и почую.
Откладывать дальше смысла не было. Стоило использовать каждый день, пока в моей голове еще хозяйничаю я сам.
Уйти я решил ночью, взяв с собой только самые нужные вещи. На своей потрепанной карте Орка отметила угольком те места, которые стоило проверить в первую очередь. Она очень рвалась пойти со мной, но я отказался наотрез. Если я приду к вампирьему семейству, таща в поводу Орку, то её просто сожрут. Может, ей самой плевать на это, а мне лишние подозрения кровососов совершенно ни к чему.
Я обещал вернуться через четыре дня, если ничего не найду. Что собиралась делать в это время Орка – я не знал, и в общем мне было наплевать. Была бы она умной – давно б уже осела в каком-нибудь селении, подцепила себе орка с большими ушами и зажила наконец как нормальная женщина.
– Ты только возвращайся, Хвостатый, ладно?
Снова у неё глаза на мокром месте. Ну куда это годится, а?
– Как сложится, – буркнул я и стал запихивать в мешок флягу. Воды в лесу наберу, помню там озерцо. – Может, я сразу и найду то семейство. Или сдохну тоже сразу.
Орка захлюпала носом. Вот что ты будешь с ней делать.
– Но я же… я же…
И повисла у меня на шее.
Я с перепугу чуть не сел, попытался было вывернуться, но не вышло. Осторожненько похлопал её по спине – оказалось, зря, потому что теперь она не только всхлипывала, но еще что-то сбивчиво говорила и заткнуться, как водится, не могла.
Я чувствовал себя полным балбесом, стоял столбом среди комнаты, а Орка тыкалась мне в шею, восклицала что-то глупое и восторженное и прижималась ко мне так, как будто я какой-нибудь орк. Я снова попытался вывернуться, но Орка вцепилась в меня, как болотная пиявка.
Когда она принялась срывать с меня одежду, я запаниковал уже всерьез. Мало всего на меня свалилось за последнее время, не хватало только волосатых орочьих сисек вместо нормальных чешуйчатых!
И тут же я вдруг понял, что вовсе даже не возражаю против Орки и её сисек! Настолько не возражаю, что сейчас вытряхну её из штанов! Когда я успел схватить её за задницу? Древовый корень!
Меня это так разозлило – просто не передать, потому что не мои это были мысли, не моё желание, а той твари, в которую я превращался! Это она была похожа на орка, она могла хотеть эту мясистую штуку, а я – нет! Я – древ-ний!
Я рванулся из зубодробительных объятий, а эта впавшая в раж дура вцепилась в меня всеми лапами и повалила на пол, да и сама грохнулась сверху. Чуть ребра мне не переломала, зараза глупая, а себе губу прокусила.
Я еще даже вдохнуть толком не смог, а уже почуял запах крови. Её и было-то полкапельки, но я сразу уловил – и ощутил, как всё сжимается и тянет в животе, и в теле каждая жилка напрягается аж до звона. И голова, которая и так шла кругом, окончательно перестала меня слушаться.
Откуда только силы взялись!
Орка то ли сама что-то поняла, то ли я в лице изменился. Она шарахнулась, попыталась вскочить – да куда там! Я перевернулся вместе с нею, прижал её к полу всем своим весом, и еще коленом наступил на ляжку. Она верещала, как ненормальная, то есть как всегда. Древо милосердное, как меня достали её визги!
Клыки чесались аж до свербежа в глазах, когда я наконец вгрызся в Оркину шею.
Она извивалась подо мной, хрипела и не могла вырваться. Слишком уж я стал здоровым и сильным. Не хуже орка.
О, Древо, я напал на союзника! На со-ратника, который спас меня от верной смерти!
Честное слово, я почти плакал от стыда и злости, когда пил кровь Орки, но никак не мог остановиться, не мог насытиться. Я хотел отпустить её, оттолкнуть, схватиться за голову, и забиться в угол, и колотиться лбом о стену, пока не отключусь. Но я не мог отпустить Орку, даже когда почувствовал, что она перестаёт биться в моих руках.
Только когда она затихла, я тоже замер и какое-то время лежал на ней, не желая открывать глаз. Потом медленно вытащил клыки из Оркиной шеи, уставился на следы укусов, на кровавые синяки на её серой коже.
Провел языком от её плеча до уха.
Понятия не имею, откуда пришло это движение. Оно тоже было не моим. Как будто тварь, в которую я превратился, издевательски подмигнула мне, закрепляя свою победу.
Я ушел ночью, оставив тело Орки лежать на полу. Выгреб из подвала всё, что могло пригодиться, да и скрылся в лесах. Кое-как я их помнил, эти леса, даже мог найти лёжки убитых нами вампиров, и собирался пересидеть в склепе или на заброшенной вырубке, пока не придумается, что делать дальше.
Убив союзника, я потерял право называться древ-ним. Я теперь никто, еще больше никто, чем все последние годы, после того, как лишился своего Древа и семейства.
Что же я не подох в той вампирьей пещере?

* * *

Я обосновался в подполе давно разрушенного дома, где прежде жила лысая пузатая вампирша. Что-то меня привело именно сюда, не иначе – привык я к подвалам за прошедшие месяцы.
На стене висел натертый медный лист, и в нем я разглядел наконец свое отражение. Здоровый я стал – и впрямь как орк, ну или как тот вампир, которого я покусал. Чешуйки на лице серые, на щеках отливают угольным, глаза уехали вглубь, отчего кажутся меньше – зато из зеленых стали бурыми, а видят в темноте не хуже совиных. И клыки торчат из пасти, конечно. Маленькие, и впрямь как змеиные.
В общем, загляденье, а не ящер. Поначалу я шарахался от своего отражения и даже хотел снять этот медный лист к древовой матери. Но не снял, потому что морда моя от этого лучше б не стала. Вот такая она теперь, придется смириться, другой морды у меня для себя нет.
И я впрямь довольно быстро смирился. Со всем.
Подманивал еду из окрестных деревень. Не держал в логове живых, пил их сразу, пока они не помирали. Не представляю, как можно остановиться, когда пьешь кровь, и она тут же наполняет собою каждую жилку, бурлит в теле, играет, кружит голову – в общем, эта штука оказалась забористей мёда. Я думал, что если б попробовал кровь в прежней, древ-ней жизни, она бы мне понравилась не меньше.
В отличие от большинства других вампиров, на детей я тоже охотился.
Не понимаю, почему со-братья обычно этого не делают. Даже в горных восточных логовах почти не попадалось мелкой еды. По-моему, очень странно ею пренебрегать: напиться хватает, приманить легко, а визжат все одинаково, что взрослые, что дети – орут так, что уши, наверное, закладывает даже у заморских вампиров.
Ах да, разъяренные родители с вилами. Конечно. Я об этом не беспокоился, поскольку не собирался задерживаться в этом логове дольше, чем на половину луны.
Мне просто нужно было подумать. Я всё больше уверялся, что вампиры мне нужны – у меня наконец может появиться новая семья. Настоящая, а не такая, где я буду чужим сиротой, принятым из жалости.
Странное дело: в это время я наконец позволил себе вернуться в мыслях к моему древ-нему семейству и отчаянно потосковать за каждым, кого потерял. Я удерживался от этого в течение пяти лет, во всяком случае, очень старался не думать, не ворошить в памяти то, чего уже нет. Только во снах мне иногда являлись воспоминания из прошлой жизни и хуже всего были те сны, в которых я помнил, что все со-родичи погибли, и пытался убедить в этом их самих. А они смеялись и говорили: вот же мы, Тимд’жи, мы живые, мы рядом, ты будешь печёную рыбу? В конце концов я сам начинал верить, что ошибся, что сном была ночь состязаний и агонги… потом я просыпался.
Но отчего-то именно теперь, когда я опозорил себя бесповоротно, когда утратил право даже произносить их имена – теперь я разрешил себе перебрать в памяти всё то, что она хранила из моей древ-ней жизни.
А про Орку думать я себе запрещал. Но она всё равно лезла в мысли так и вот эдак.
Когда я начал пить кровь, во мне понемногу стала просыпаться иная память, не связанная с тем, что мы делали в последние месяцы. И помалу на эту новую память я начинал опираться всё больше.
Теперь я знал, откуда берутся вампиры, и почему они обычно обитают вразброску, и что нет никакого закона, по которым семьи собираются вместе.
Вампиром можно и родиться, и стать, но и то и другое случается очень редко. Молодые вампиры живут поодиночке – так проще скрываться и не приходится ни с кем делить добычу. Они обустраивают свои логова как хотят, роют туннели и новые норы, расширяя жизненное пространство. Изыскивают всякие способы приманивать еду и очень веселятся, когда она попадается на простейшие уловки.
Но со временем в вампирах зарождается тоска. Никто не может жить в одиночестве вечно. И когда тоска становится нестерпимой – вампир отправляется в семью. Он чует, куда нужно идти, чтобы встретить со-братьев.
Пускай новообращенные и молодые вампиры подолгу живут одни – я нахлебался одиночества до обращения. Мне всегда хотелось снова стать частью семьи, и теперь у меня появилась такая возможность и право.
А что для этого пришлось потерять все прочие возможности и права – так оно того стоило, как по мне.

* * *

Подумать только, когда-то я думал, что могу найти Семью за три-четыре дня!
Прошло две луны. Я оказался далеко-далеко от тех мест, где начинал свой путь. У меня были сбиты в кровь ноги и кое-где стерта чешуя. Я выглядел так, словно ночевал в оврагах и почти не жрал – в общем, оно так и было. Иногда я ловил чего-нибудь типа ежа или птиц в гнездах, а однажды перед рассветом поймал рыбака – о, это был подарок судьбы!
И вот – я наконец на месте. Чутье привело меня сюда, и где-то здесь ждет меня Семья.
Передо мной – политый лунным светом склон холма, а на нем – большой поселок, давно мертвый и разрушенный, густо заросший сорняком и молодыми дубрами. Понятия не имею, что тут случилось – болезнь, война? Плевать.
При поселке, в низине у речки – огромный погост. Он очень старый и заброшенный – но очень живой. Я не сводил взгляда с него, пока шел, я почти бежал, но всё равно мне казалось, что это заняло еще две луны. Ночной воздух здесь пах тиной и хрустящей зеленью – почти как в Озёрном крае.
А потом сухая калитка хлопнула за моей спиной – словно закрылась дверь за всем, что было прежде.
И тут меня потащило, как на веревке. Меня повело. Могильные плиты, упавшие оградки, какие-то надписи на камнях, кое-где бревнышки, чтоб посидеть рядом, один раз я споткнулся о ручку вросших в землю грабель. В ночи тут даже для вампира темновато. Меня вело к самой дальней, самой заброшенной с виду части погоста, где ограда давно развалилась и утонула высоченных зарослях живокости.
Позеленевшие могильные плиты и даже большой семейный склеп в стороне. Мне не к нему. Мне сюда, к этим серым камням, что истерты дождями и ветром. Меня притащило к замшелой, очень старой плите, покрытой слоем грязи. Пришлось отколупывать её, чтобы прочесть надпись. Она была очень важна, я чувствовал это.
Сухая грязь отпадает кусками, осыпается с тихим шорохом, открывает передо мной надпись. Единственное слово: «Обернись».
Ночное кладбище – удивительное место. Только здесь тоненькая девушка в легком платье пугает сильнее, чем пьяный орк с дубиной.
От неё исходила невероятная мощь, потому что она жила очень долго – наверное, две или три сотни лет. Тоненькое тело – сплетение чистейшей темной Силы, бледное лицо – спокойно-равнодушное, глаза – умные, цепкие. Даже невампирское зрение, наверное, различило бы их блеск.
Беда у разумных монстров с глазами. Всегда они нас выдают.
Мне хочется упасть перед Ней  на колени и плакать от счастья. Я нашел Её.  Я нашел их всех. Теперь у меня будет Семья – снова, после долгих-долгих лет. Никогда я не хотел признавать, как давит на меня одиночество. Древ-ние – стайные существа, и бывшие древ-ние – тоже.
Она  читает мысли каждого вампира Семьи и чувствует их желания. Даже во время жизни на родине, в своем древ-нем гнезде, я понятия не имел, что такое настоящее единение – такое, как в вампирской Семье. Что такое настоящая преданность – такая, которую испытывают вампиры в отношении главы своего семейства, Вышнего. Адитии ничего подобного и не снилось, разве что наше отношение к Древу могло передать этот восторг и трепет, но Древо не было одним из нас.
– Ты пришел.
Голос хриплый, будто простуженный. При его звуках у меня сжимается в груди и перехватывает горло. Я тяжело опускаюсь на одно колено и чувствую, как в груди что- то дрожит, как готовится заполниться пустота, живущая там после смерти моего Древа. И всё, чего мне хочется в это мгновение – тряпкой распластаться перед Вышней и возликовать, потому что моя жизнь снова обрела смысл.
Нет, не так – Смысл. Острее и выше, чем когда-либо.
Она  понимает и принимает меня без лишних слов, хотя еще не может читать моих мыслей и побуждений. Но Она  знает, как это происходит, ведь и сама когда-то была такой же, как я.
За Её  спиной появляются другие вампиры. Какое большое у меня семейство. Какое прекрасное у нас будущее.
– Ты хочешь стать частью Семьи?
Я сжимаю руки в кулаки изо всех сил и киваю – просто киваю, хотя мне хочется выть от восторга. Перед глазами все плывет, и я смаргиваю слезы. Сердце моё колотится быстро-быстро.
С трудом поднимаюсь на ноги. Я должен стоять перед Ней  и смотреть в Её  глаза.
– Готов ли ты склониться передо мной и принять меня своей хозяйкой?
– Нет.
Медленно-медленно поднимаются в удивлении темные брови. В Семье очень давно не было новичков. Она  отвыкла получать ответы словами, а мыслей моих прочесть пока не может – я еще не часть Семьи. Именно на этот миг замешательства я и рассчитывал.
Поднять руку на Вышнего – это может только новообращенный, совершенно дикий и абсолютно, безнадежно тупой. Но с этим у меня всё в порядке. Спорю на собственный хвост: тупее меня на этом кладбище лет триста никого не было. Мне это от Орки передалось, не иначе.
Моя рука, до сих пор сжатая в кулак, разжимается перед Её  лицом. И это последнее, что видят Её  глаза.
Древо, как трудно было переделать Оркину перчатку под свою перепончатую руку!
Желание ползать на брюхе и визжать от радости пропадает начисто, когда тоненькое девичье тело падает в траву. А я стою над мертвой Вышней и сжимаю в руке её глаза.
Что мною движет? Я не знаю. Ветер. Вода. Какая разница? Если судьба окунает тебя мордой в грязь – ныряй поглубже: как знать, что найдется на дне.
Убивать вампиров я больше не могу – ну и ладно. Куда больше мне хочется возглавить их. И я сумею: раз кровь вампира превратила меня в одного из них, то хранилище души Вышней должно… Я правильно рассуждаю?
Один за другим, давясь, захлебываясь горькой слюной, я проглатываю её глаза – вместилище души вампирьей хозяйки. Древо милосердное, какая гадость!
Вокруг меня – два десятка обалдевших вампиров. Молодые, старые, дряхлые, тощие, жирные – всякие. Они пялятся на меня, разинув пасти, и длинные клыки делают их бледные лица похожими на морды рыбы-ведьмы.
Уверившись, что проглоченное не ломится наружу, я обвожу взглядом сборище. Сборище тихо, но отчетливо ворчит. Вот сейчас бросятся на меня и разорвут на сотню маленьких ящеров, чтоб неповадно было жрать всякую дрянь.
Нет уж. Не для того я сюда притащился. Я злобно скалюсь, и стоящие поближе вампиры слегка отшатываются. Привыкай, новая Семья. Что тебе еще остается-то?
– Готовы ли вы склониться передо мной и принять меня своим хозяином?
Они колеблются – и это самые долгие мгновения моей жизни.
Кажется, будто внутри всё переворачивается, и что- то давно отринутое и забытое цепляется за меня тонкими бессильными коготками. Яркими мазками проносятся воспоминания из древ-ней жизни: голоса со-родичей и плеск рассекаемой хвостами воды, смех Дар-Тэи и стук ракушек на её поясе, запах свежей листвы и вкус печеной рыбы в листьях ульмы, прикосновение прохладной перепончатой руки к моей щеке, добрый взгляд желтых глаз Адитии и чувство близости Древа, не знакомое ни людям, ни оркам, ни вампирам.
А потом, еще дальше, едва различимо – широкая складчатая морда, блеск слёз в глубоко сидящих глазках и шёпот: «Не умирай, Хвостатый, только не умирай…»
Миг – и всё это исчезает. Я снова один – такой, каким стал за последние пять лет и ещё за несколько лун – оркоподобный ящер с очешуенной жаждой крови.
А стоящие передо мной вампиры один за другим опускают глаза, и по рядам их почтительным вздохом проносится единственное слово:
– Вышний!

4. Персик
Справедливость 

В совершенно разных культурах отношение к персику единодушное: это знак чистоты, правдивости, благополучия и всего самого светлого. Но что нам известно про благие намерения?

Дмитрий Самохин 
В тихом омуте

Карты пришли отвратительные. На руках двойка, тройка, валет, туз и все разной масти. И на столе полный разброд, ни одной комбинации. Впору поднимать белый флаг и принимать абордажную команду. Не везет мне сегодня, подбрось да выбрось. Три часа сплошного невезения. Игровой бюджет на вечер полностью освоен, в кармане свистит ветер, и очень хочется выпить. За этим не заржавеет. Я взял стакан, поболтал виски и сделал глоток, окинув внимательным взглядом партнеров по игре.
Ник Красавчег с безмятежным видом дымит сигарой и поглаживает пальцем верхнюю карту своей раздачи.
Цер Хаос напряженно вглядывается в свои карты, стараясь спрятать их от остальных. Судя по всему, в этой раздаче ему не везет, как и мне. Можно посочувствовать.
Серега Паровоз прямо-таки светится от счастья, разве что из ушей пар не пускает. Его потому и прозвали Паровозом, что умеет напустить туману на очевидные вещи. С Серегой хорошо в баню ходить. Он любую парилку в турецкую превращает. Да и за карточным столом не соскучишься. Когда он нервничает, то начинает пускать пар изо всех естественных отверстий. То пыхтит как чайник, то паровозом заходится.
Дима Стекляшка сегодня трезв как стеклышко. Мы редко берем его играть в покер. За игровым столом дело почти никогда не обходится без бутылки отборного виски, а Стекляшке пить нельзя. Он, когда напивается, становится прозрачным, тут же шустрит по чужим картам, мухлюет отчаянно, в общем, ведет себя полностью непотребно. Так что мы ввели правило: хочешь играть – ни капли спиртного, даже если все вокруг радуются жизни. Вот он и сидит, бедолага, дуется на весь мир отчаянно, но игровой стол не покидает. Покер – его вторая страсть после виски. Сейчас Стекляшка серьезен, собран и суров. Он держит карты на столе, изредка заглядывает в них, оттопыривая уголки карт так, чтобы никто не увидел, что у него припрятано.
Банкует сегодня Ванька Бедуин. Он гладко выбрит, сияет словно начищенный пятак и раздает карты так, словно милость неземную оказывает.
Наша компания являет собой отличное зрелище. Собираемся мы редко, но метко. Только у нас за одним игровым столом могут сойтись в сражении шериф, контрабандист, преподобный, библиотекарь, пьяница и похоронных дел мастер.
Серега Паровоз держит бюро ритуальных услуг и в обычное время всегда собран, деловит, прилично одет и гладко выбрит. Только оказавшись с нами за одним столом, расслабляется по полной.
Первым пасанул Ник Красавчег. За ним последовали остальные, последним оказался я. Настала пора вскрываться.
– Пара тузов, – перевернул свои карты Красавчег.
– Две двойки, – заявил Серега Паровоз.
– Ничего хорошего, – ответил Дима Стекляшка.
– Пусто, – отозвался я.
Ник сграбастал весь банк, довольно улыбнулся и потер руки.
– Ну, что сыграем еще по маленькой?
– Подбрось да выбрось, в карманах пусто, так что я воздержусь.
Я допил виски и погасил сигару. Пожалуй, с развлечениями на сегодня хватит, да и время уже позднее.
– Я тоже пас. У меня еще дел по горло. Надо проверить, все ли готово для завтрашних похорон.
– Избавь нас от подробностей, – потребовал Цер Хаос, подсчитывая скудный выигрыш.
Дима Стекляшка потянулся за бутылкой. Раз игра закончилась, то можно и горло промочить. Что он и собирался сделать. Налив себе стакан виски, он выпил залпом и тут же наполнил снова.
– Тогда, значит, расходимся. В следующий раз встречаемся в начале месяца. Я всех обзвоню, – пообещал Ник, рассовывая деньги по карманам.
Стекляшка уже начал мерцать, добирает кондицию, скоро совсем прозрачным станет.
Цер Хаос поднялся из-за стола, попрощался с парнями и отправился на выход. Из всей компании он да Кра- савчег в плюсе остались, остальным пришлось попрощаться со своими денюшками.
Я тоже собрался уходить, когда заметил, что с Серегой что-то не то. Паровоз выпучил глаза, часто-часто задышал, словно ему воздуха не хватает, схватился руками за ворот рубашки да рванул со всей силы. Пуговицы полетели на стол. Серега пытался вздохнуть, но у него ничего не получалось. Он покраснел, налился, словно спелый помидор. Я вскочил из-за стола, бросился ему на помощь, нажав тревожную кнопку. Может, мужик чем-то подавился, надо спасать человека. Но я не успел. Серега шумно выдохнул, и дыхание вернулось к нему.
– Ну, и напугал ты нас, подбрось да выбрось, – сказал я.
Серега кивнул, вытер пот со лба рукавом и сказал:
– Да я сам чуть не обделался. Вдыхаю, а воздуха-то и нет. Уф, пронесло.
Но, как оказалось, это был еще не конец.
Серега уже встал из-за стола и сделал первый шаг к двери, как внезапно замер, словно услышал что-то страшное. Он обернулся. Я увидел на его лице ужас, и в следующее мгновение Паровоз стал чернеть. У нас на глазах он словно превращался в сгоревшую бумагу. Чернь появилась у него на руках и стала ползти вверх, захватывая все на своем пути. Сергей стремительно обращался в пепел, и ни я, ни Красавчег не могли ничего поделать.
Джек Браун появился в кабинете шерифа, увидел Паровоза и остолбенел.
– Что-то мне нехорошо, – произнес Серега.
Он поднес руку к лицу, осмотрел пепельную ладонь и спросил:
– Выпить не найдется?
В следующее мгновение Сергей Паровоз осыпался пеплом на ковер кабинета Ника Красавчега.

* * *

Ритуальные услуги для мастера ритуальных услуг были оказаны тотчас. Ник Красавчег вооружился совком и веником и подмел с пола весь пепел, аккуратно ссыпал его в полиэтиленовый мешок и завязал горлышко.
– Вещественные доказательства, – сказал он и нахмурился, отчего стал похож на заправского жиголо.
– Мертвое тело, шеф, – возразил ему Джек Браун.
– Оно же вещественное доказательство, – заявил Красавчег, вышиб из пальца искру и поджег кончик сигары.
Задымил, выпустил клубы дыма к потолку и задвигал бровями, размышляя.
– Так. Джек, отнеси тело, тьфу… вещественное доказательство Карме, пусть проведет осмотр. Заключение мне нужно к утру.
– Шеф, так Кармы нету уже. Она же домой ушла. Ночь на дворе.
– Да, не подумал, – расстроился Красавчег, отчего стал похож на героя-любовника. – Вызови ее срочно в офис. Пусть потрудится на благо города. Бегом. Одна нога здесь, другая за горизонтом.
Джек Браун принял пакет и растворился за дверью. Он знал, что с Красавчегом в таком состоянии лучше не спорить.
– Преподобный, ты вообще понимаешь, что произошло? – спросил через некоторое время Ник.
Мы оба смотрели на то место, где еще несколько минут назад сидел Серега Паровоз жив и здоров, и никак не могли поверить в то, что случилось. Просто так люди в пепел не превращаются, даже если они оказывают населению услуги по кремации усопших.
– Подбрось да выбрось, если я что-то понимаю. Был альтер – и нет альтера.
– Кажется, у нас новое дело наметилось, друг мой.
– Не без этого. Хотя лучше бы нам поменьше подобных дел. Поспокойнее было бы на районе. Я уже и забыл, когда у нас была тишь-гладь, божья благодать.
– А где Стекляшка? – заозирался по сторонам Ник.
Димы Стекляшки и правда не было нигде. Тут два варианта: либо он догнался до нужной кондиции, либо у нас есть первый подозреваемый. Впрочем, Ваня Бедуин и Цер Хаос тоже исчезли, но у первого нюх на криминал. Он за версту обходит те места, где его могут загрести по глупости. А второй библиотекарь. Что с него взять.
Мы несколько раз позвали его, пошумели, но никто не вышел на связь. Делать нечего, пришлось сматывать удочки. Ночевать в кабинете не улыбалось, а расставаться не хотелось, поэтому мы рванули ко мне домой.
Дома расположились на веранде в креслах с бутылочкой виски и коробкой вкусных сигар с Большой земли. Перед нами открывался прекрасный вид на яблоневый сад, который окружал мой дом. Ранняя осень уже тронула деревья.
– Итак, у нас налицо одно тело. Серега умер. Это первый факт. Нам надо докопаться, почему он отдал концы. И вот тут у меня миллион вопросов.
Красавчег хмурился, было видно, что смерть Паровоза ему покоя не дает. Меня это тоже напрягало. Если все вокруг будут ни с того ни с сего рассыпаться пеплом, до добра это не доведет.
– А что мы знаем про Серегу? Ну, кроме того, что раз в месяц он приходил к нам играть в покер и чаще всего выигрывал, – спросил я, пуская клубы дыма к небу.
– У него бюро ритуальных услуг на улице Непокоренных. Называется то ли «Последний приют», то ли «Радость усопшим».
– Фу ты, какая гадость, – выразил я свое мнение относительно креативности названий.
– Согласен с тобой. Его контора одна из трех на весь Большой Исток, так что с клиентами у него было нормально. Не бедствовал.
– Ну, это как раз понятно. Коньяк он всегда хороший с собой приносил, – оценил я.
– Насколько я знаю, Паровоз жил один. Характер имел скверный, поэтому от него ушли три жены. И каждую при разводе он оставил ни с чем. У него есть маленький домик на Липовой улице. Да вот, собственно, и все.
– А с кем он дружил? Что любил? Какие вообще у него связи? – спросил я.
Информация по клиенту и правда скудная. В таком тухлом пруду не то что рыбу, головастика не выловишь.
– С кем дружил, вопрос сложный. Ни с кем, пожалуй. И со всеми одновременно. Он часто посещал «Зажигалку», в другие бары не ходил. Нередко его можно было видеть в компании Зеленого. Ну, тогда, когда у Зеленого хорошее настроение и никто не мешает ему глушить «Протоку № 3» бочками.
– Может, что-то еще? – спросил я с надеждой.
– У него в конторе есть свой маленький домашний крематорий, – сказал Красавчег многозначительно.
– Подбрось да выбрось, оно, конечно, меняет дело.
– Ладно, время позднее. Пора на боковую. Завтра нам предстоит тяжелый день.
Красавчег выпил, затянулся и спросил:
– Можно у тебя переночевать, до дома далеко, а погоды нынче нелетные.
– О чем разговор. В кабинете ложись. Ну, ты и сам все знаешь.
Красавчег время от времени оставался у меня. Он живет на другом конце Большого Истока и после хорошего вечера и приличного количества выпитого чаще всего остается на ночь. Да и до работы ближе.

* * *

Утром нас разбудил настойчивый звонок с улицы. Кого нелегкая принесла в такую рань?! Голова тяжелая, вставать не хотелось, солнце радостно скалится в окно.
Я выбрался из-под одеяла, накинул на голое тело халат, взял в зубы сигару и направился ко входной двери. По пути прикурил, так что когда я оказался в коридоре, вкусный табачный дым примирил меня с действительностью.
Я опоздал. Ник Красавчег уже открыл дверь. Одетый в мятый вчерашний костюм (похоже, шериф спал не раздеваясь), выглядел он грозно и испепелял взглядом пухлую женщину с корзинкой цветов на голове, замершую на пороге дома. Корзинка на голове выглядела роскошно и затмевала владелицу. Такую шляпу могла надеть разве что сумасшедшая… или тетушка Бумбуль, живущая по соседству.
Моя прихожанка Виктория Бумбуль не оставляла надежды познакомить меня с одной из своих многочисленных родственниц с коварной целью устроить мое семейное счастье. Я усиленно сопротивлялся. Не люблю, когда кто-то что-то пытается в моей жизни устроить, не спросив у меня разрешения. К тому же все родственницы тетушки Бумбуль были как на подбор круглые, румяные хохотуньи, любительницы страшных шляпок и мыльных опер. Строить с такими семейное счастье – тоской захлебнуться.
– Погода отвратительная для утренних гостей. Не находите? – учтиво поинтересовался Ник Красавчег.
Тетушка Бумбуль залилась краской и выдавила из себя пухлую улыбку.
– А я не в гости. Я по делу. К преподобному мне надо.
– Ник, все в порядке. Проводи гостью в кабинет. Я через минуту буду, – попросил я.
А то с Красавчега станется, заболтает женщину до полусмерти да за дверь выставит. У него сегодня явно не радужное настроение. Вон даже не кривляется, лицо каменное – страшное.
– Будет исполнено, преподобный, – язвительно отозвался Красавчег.
Я вернулся к себе, облачился в костюм и направился в кабинет. Лучше не оставлять их надолго вместе. Кра- савчег еще после вчерашнего не отошел. Как бы он чего не учудил. Он ведь может.
Виктория Бумбуль, вдова владельца парфюмерного салона «Все цветы счастья», выглядела неважно, но старалась бодриться. Получалось у нее плохо, она догадывалась и поэтому сильнее смущалась.
– Что случилось? – сочувственно спросил я, переступив порог кабинета.
Увы, я думал не о гостье, а о том, что в ящике стола есть свежая бутылка минералки, которая пришлась бы сейчас очень кстати.
– Моя Джози пропала, – выпалила Виктория и всхлипнула.
Только не слезы. Только не сейчас. И так в голове поминальный колокол бьет. Да к тому же Ник терпеть не может женские истерики. У него на них аллергия. Если вовремя не предотвратить слезоизлияния, то может случиться взрыв.
– Не хотите ли чаю с рогаликами? – любезно предложил я.
Тетушка Бумбуль забыла, что хотела сказать, подняла на меня мокрые глаза и потрясла головой, словно собирая мысли воедино.
– Не отказалась бы.
– Ник, не сделаешь ли нам чаю? – попросил я.
Красавчег грозно поднялся из кресла и вышел из кабинета с обиженным видом.
– Рассказывайте, – предложил я. – Что у вас произошло?
– Моя племянница, может, помните, она совсем недавно в Большом Истоке. Вчера она отправилась на вечеринку к подружке Рите с Якорной и не вернулась. Я себе места не нахожу. Не могу ни спать, ни есть, правда, от ваших рогаликов не откажусь. Они у вас просто пальчики оближешь.
Дверь в кабинет открылась, и вошел Красавчег с подносом. У него был вид оскорбленной невинности. Шериф грохнул поднос передо мной на стол, плюхнулся в свое кресло и закинул ногу на ногу.
– А вы не думали, что ваша Джози просто осталась на ночь у подруги?
– Да нет, преподобный, на нее не похоже. Она у меня…
– Она у вас юная девушка, которая любит мальчиков, покутить и вырваться из-под вашей опеки, – сурово заявил Красавчег. – Что вы от нас-то хотите?
Тетушка Бумбуль насупилась обиженно и сказала:
– Я звонила Рите с Якорной, моя Джози ушла вчера от нее. А домой не вернулась. Я боюсь, преподобный.
– С этого и надо было начинать, – рявкнул Красавчег. – Отправляйтесь в участок и напишите заявление. Мы скоро приедем и во всем разберемся.
– Но как же Джози? Она у меня милая скромная девушка. И не стала бы ночевать вне дома, чтобы не огорчать тетушку.
– Мы во всем разберемся, теперь вы в надежных руках, – заверил женщину Ник.
Но тетушка Бумбуль не поверила.
Она уже стояла на пороге, когда Красавчега осенило:
– А может, ваша Джози по работе в командировку какую уехала? На Большую землю. А вас предупредить забыла. Кем она у вас работает?
– Так в бюро ритуальных услуг у Сергея Паровоза. Косметолог она.
Ник обменялся со мной многозначительными взглядами. Кажется, картинка потихоньку начинала проясняться.

* * *

Бюро ритуальных услуг, где до недавнего времени всем заправлял Сергей Паровоз, находилось на улице Непокоренных, что на другом конце Большого Истока. Попрощавшись с тетушкой Бумбуль, мы тотчас отправились по адресу, чтобы попытаться связать ниточки воедино. Решили воспользоваться колесами, погода нынче нелетная. Небо хмурится, не предвещает ничего хорошего, да и поговорить есть о чем.
– Скажи, у тебя хоть какие-то мысли есть? – спросил Ник, ловко управляясь с рулем моего красного Бьюика Роадмастера 1954 года выпуска. – А то я на мели, впору подавать сигнал SOS и выкидывать белые флаги.
– Подбрось да выбрось, пока и я на мели. Ясно, что девушка при чем… ее пропажа с гибелью Паровоза связана, но вот как.
– Тоже мне, открыл Филиппины, я и без тебя прикинул хвост к носу, только вот понять не могу, как убили Паровоза. Что за орудие преступления такое, что в мгновение ока альтера в пепел обращает? – кончики пальцев Красавчега засветились от возбуждения.
– В оружии секрет и заключается. Узнаем, как убили Паровоза – поймем, кто убийца, – сказал я, закрывая глаза.
Пока есть время, можно и отдохнуть. Боюсь, что скоро такой возможности не представится.
– Кстати, что ты про Паровоза знаешь? Кроме того, что он с нами картами шлепал, – спросил неожиданно Красавчег.
Я открыл глаза и уставился в лобовое стекло. А правда: что мне известно про Паровоза, кроме того, что он владел бюро ритуальных услуг да время от времени составлял нам компанию за покерным столом. Да пожалуй что ничего толкового. Паровоз всегда был скрытным парнем, даже в «Зажигалке» практически не появлялся. А познакомились мы, когда Сергей пришел в Храм посоветоваться как к духовному настоятелю. Было это несколько лет назад. Почти сразу же, как Паровоз появился на Большом Истоке. И с тех пор постоянно захаживал. И вроде бы спрашивал о чем-то, о чем-то советовался, да только все это были пустяки, мелочи житейские…
– Он у нас года три как бизнес ведет. Ни шатко ни валко, надо сказать. Он когда к нам попал, в Истоке уже открылись три похоронные конторы, а мы, альтеры, не сильно-то любим умирать. Так что конкуренция высокая, дураку ясно. Но Сергей уперся рогом, открыл бюро, на плаву удержался и, судя по всему, не бедствовал. Жил одиноко, из друзей разве что Ваня Бедуин да наш покерный столик. Если можно нас друзьями назвать. Вот, собственно, и все, что мне известно.
– Негусто, – разочарованно протянул Ник Красавчег, выворачивая на улицу Непокоренных. Почему ее так назвали, никто и не помнил. Но название закрепилось давно, еще до того, как Большой Исток заняли альтеры.
Хорошая улица, благоустроенная, частные домики с участками лепятся один к другому, осень раскрасила обочины в густой желтый цвет с ярко-рыжими вкраплениями. В самом дальнем конце улицы находилось двухэтажное здание из красного кирпича, над входом висела вывеска «Последний приют. Бюро ритуальных услуг».
– Приехали, кажется, – сказал Красавчег, подруливая к парадным дверям.
Возле них из стороны в сторону слонялся трезвый, а оттого еще более злой Зеленый. Он нервно смотрел на наручные часы и дергал за ручку дверь, но открывать ему никто не собирался.
– Подбрось да выбрось, а этот что тут делает? – не смог я сдержать возглас удивления.
Мы выбрались из машины и направились навстречу Зеленому. Он увидел нас, побледнел, позеленел, перекрестился, вытащил из кармана потрепанной куртки банку «Протоки № 3», открыл ее и сделал нервный глоток.
– Ты чего это, Зеленый, испугался? Разве мы с преподобным страшные такие? – насмешливо поинтересовался Красавчег и скривился в улыбке.
– А я ничего… я не испугался. Так просто прогуливаюсь, мимо, так сказать, шел.
– Не смеши вечность, Зеленый, ты совсем не умеешь врать, – заметил я.
– Преподобный, да я же не спецом. Я к Паровозу решил заглянуть. Слух прошел, что он того. коньки двинул, лыжи склеил, ласты откинул. вот я и пришел проверить.
– С каких пор ты такой любопытный стал? – спросил Красавчег, прищурившись с подозрением. – Темнишь ты, Зеленый. Ой, темнишь. А вот вызову я сейчас своих кентавров да упеку тебя на пару деньков в кутузку, чтобы посидел, подумал о своем поведении, может, что и вспомнишь интересное.
Зеленый поморщился, допил «Протоку» залпом, банку смял решительно и заявил:
– Паровоз штуку одну для меня должен был подогнать. В общем, трубу специальную. Контакт у него с Большой землей. Я просил у Вани Бедуина, только он не смог. А Паровоз сказал, что без проблем.
– Что за трубу? Ты чего нам голову морочишь? – рассердился Красавчег и покраснел, того и гляди взорвется, начнет шаровые молнии метать из рук, словно громовержец.
– Да для леталки моей, которую я все кручу, верчу, запустить хочу, – зло заявил Зеленый.
Зеленый вот уже несколько лет пытается отремонтировать старый летательный аппарат, но до ума его довести не может. Об этом все на Большом Истоке знают.
– Вот скажи мне, ты ведь и так летать умеешь, зачем тебе леталка механическая? – спросил я.
– А вот надо мне. И все. И не ваше это дело.
Зеленый, кажется, обиделся, развернулся и направился прочь по улице в сторону «Зажигалки».
– Как думаешь, заливает? – спросил Красавчег.
– Не знаю, время покажет, – ответил я. – А вот «Протоки» он в себя точно пару банок вольет.
– Я бы сказал, пару литров, – поправил меня Красавчег.
Дверь «Последнего приюта» и правда оказалась заперта, но Ника Красавчега это не остановило. Он извлек из кармана универсальные отмычки и в считаные секунды открыл дверь.
– Мне кажется, или проникновение незаконно? – поинтересовался я.
– Тебе кажется, – зло буркнул шериф и первым вошел в контору.
Бюро оказалось типичным похоронным бюро. Чернокрасные тона, много пафосного и пышного, ничего выдающегося. Контора как контора. Но только без клиентов и работы. В холодильниках пусто, в покойницкой тоже. С десяток гробов разной степени пафосности, рабочие каталоги. Кабинет директора с запароленным компьютером, груда бумаг на столе. Тишь да гладь, одним словом.
Обыск конторы ничего не дал. Не за что зацепиться, не на что глаз положить. Мы уже собирались уходить, когда Ник Красавчег нашел еще одну дверь, искусно спрятанную в кладовке, заставленной коробками и швабрами. Дверь, понятное дело, была заперта, но для взломщика Красавчега замки не препятствие. Правда, пришлось чуть-чуть повозиться.
За дверью оказалась лестница, которая вела в подвал. Спустившись по ней, мы оказались в просторной зале, больше похожей на химическую лабораторию. Заставленная колбами, пробирками, кастрюльками, ретортами и прочими алхимическими устройствами лаборатория выглядела стерильной и безжизненной. Если здесь что и делали незаконное, то успели прибрать за собой.
– Подбрось да выбрось, у нашего Паровоза, похоже, двойное дно.

* * *

В полицейском участке нас встретил Джек Браун, собранный, деловитый и хмурый. Он протянул Красав- чегу папку с официальным отчетом экспертов по праху Паровоза. Отчет читать не требовалось, он был написан на лице Брауна. Ничего они не нашли. Карма, главный судмедэксперт Большого Истока, оказалась бессильна.
Красавчег приказал отправить группу кентавров для тщательного обыска похоронного бюро Паровоза да прикрепил к ней экспертов для обыска подпольной лаборатории. Покончив с делами, Ник направился к себе в кабинет, распорядившись по пустякам его не беспокоить.
В кабинете он предложил, а я не смог отказаться. Подбрось да выбрось, хорошее виски нам сейчас совсем не помешает.
Говорить не хотелось, поэтому мы молча выпили, затем еще раз налили и выпили.
– Размышляя логически, надо бы узнать, с кем Паровоз еще работал. Лаборатория внизу явно к кремации и захоронениям никакого отношения не имеет. Выясним, что Паровоз от всех скрывал – узнаем, и кто его убил, – заявил после долгого молчания Красавчег.
Я ничего не успел ответить, как дверь распахнулась, и на пороге показался Джек Браун. Выглядел он взволнованно:
– Там… новое тело… в общем, горит все…

* * *

Джек Браун сел за руль, я и Красавчег умостились на заднем сидении.
– Кто нас вызвал? Подробности в студию, – потребовал Ник, дымя сигарой.
Было видно, что он сильно недоволен. Еще бы, испортить вечер новым вызовом. К тому же Серега Паровоз не давал ни ему, ни мне покоя. Зацепок никаких, а пепел на руках.
– Вызов от соседки поступил. Она в доме напротив живет. Сказала, что у Юры Хворого пожар в доме. Горит так, что за несколько кварталов видно. Она сразу нас набрала. Юра бегает возле дома весь пламенем объят, руками размахивает, орет матом, – доложил Джек Браун.
– Подбрось да выбрось, мы пока доедем, от него одни головешки останутся, – сказал я.
– Наша группа уже там. Говорят, что странно очень. Юра Хворый вроде и горит, и не горит.
– Это как? – озвучил наше удивление Ник.
– Они его тушить принялись. А он вроде пламенем объят, а это не пламя вовсе, а иллюзия голимая. Только Хворый от этой иллюзии муки настоящие испытывает. В общем, до нашего приезда продержится, а дальше кто его знает. Надо помочь мужику, а то загнется вчистую.
Интересное явление. Наведенная иллюзия, которая доставляет муки ее объекту. У нас мастеров иллюзий на Большой Исток несколько, но чтобы причинять физические страдания своими действиями, я такого не упомню. Либо у нас новый альтер незарегистрированный завелся, либо причина не очевидна на первый взгляд.
Джек Браун быстро доставил нас на место. Огненное зарево мы увидели издалека. Пылало знатно. Оставив машину в двух домах от места происшествия, мы с трудом пробились сквозь толпу зевак. Альтеров, желающих поглазеть на чужое горе, собралось немало. Это нас с обычниками объединяет. Где что ни произойдет, обязательно соберется солидная толпа, желающая на все поглазеть, сфотографировать, немедленно разместить в сеть с комментариями, чтобы срубить по-быстрому легкого внимания.
Юра Хворый, или, вернее, огненный факел, внутри которого угадывался человеческий силуэт, корчился на лужайке перед двухэтажным домом из красного кирпича. Лужайку и крыльцо объяло пламя, только жара не чувствовалось. В настоящем пожаре за пять шагов удалось бы испечься до состояния картошки из костра.
Я сделал шаг вперед и протянул руку к огню. Ладонь погрузилась в жадное веселое пламя и прошла сквозь него, как сквозь воду. Я не загорелся, даже ожог не получил. Очевидно – иллюзия, отлично наведенная иллюзия. Вот только ее фиг развеешь. Пока мы найдем мастера над иллюзиями, пока он разберется в том, как убрать фантом, Юра зажарится на лужайке.
Я обернулся к Красавчегу и кивнул. Он меня отлично понял и тут же распорядился послать за Ромой Пузырем. Уж этот точно в любой иллюзии разберется, любое наваждение развеет. Только Хворому Рома помочь не успеет. Живой факел просто не дождется помощи, тут прямо и отдаст концы.
Я не видел другого выхода, кроме как попытаться проникнуть в самую суть, взглянуть на Хворого поособому – так, как я умел. Быть может, тогда я осознаю, как ему помочь.
Я сделал еще шаг вперед, практически вошел в пламя, перекрестился для храбрости и поднял взгляд на Хворого.
Я не представлял себе, на что подписываюсь. Увидеть истинную суть альтера – это полбеды, но испытать на себе все то, что он сейчас чувствует, куда серьезнее. Дикая боль хлынула в меня. Я почувствовал, как кольцо огня смыкается вокруг, и нет пути назад, не спрятаться, не скрыться, я обречен погибнуть в огне. Жадное пламя словно раскаленная рубашка заключило меня в объятья. Я пытался сделать вдох, но воздуха вокруг не было. Весь воздух сгорел, повсюду оставался лишь пепел.
Я разомкнул контакт и упал на лужайку возле пожара. Да, огонь оказался иллюзией, но для Хворого пламя ощущалось всамделишным, и до смерти оставалось чуть- чуть. Юра и так слишком долго продержался.
– Преподобный, ты как? – послышался голос Красавчега, который упал на колени подле меня.
– Подбрось да выбрось, жить буду. Помоги встать, – потребовал я.
Ник подхватил меня и рывком поставил на ноги. Ноги слушались плохо, но держали.
Теперь я знал про Хворого все, ну, почти все. Но не понимал, как я могу ему помочь. Кто-то убедил Хворого, что он горит, оказался в центре пожара и выбраться не судьба. С установкой я мог бы справиться, переубедить Хворого минутное дело, только вот он уродился мастером иллюзий, пусть не таким хорошим, как Рома Пузырь, но все же. Он сам создал иллюзию огня и поверил в ее реальность. Я смогу избавить Юру от воображаемого пламени, но не смогу излечить от ожогов, которые он получил.
Подбрось да выбрось, и что гуманнее? Избавить Хворого от мучений или от иллюзий? Жизнь после того, как пожар закончится, покажется ему адом. С такими ожогами он обречен на дикую боль, пока мы не сможем подыскать ему прирожденного врача, способного излечить недуг.
Хотя стоп! У меня появилась отличная мысль. И я тут же приступил к ее осуществлению. Новый контакт, волна боли, но теперь я был к ней готов. Меня так просто не возьмешь. Я сумел подавить свои ощущения и настроился на Хворого. Небольшое внушение, легкая корректировка, и Хворый перестал видеть огонь вокруг себя. Только боль никуда не ушла, она осталась в ожогах, в сгоревшей коже, в прокопченном мясе на костях, в сгоревших волосах. Хворый теперь мало походил на человека, больше на зажаренную на вертеле крысу. Он завопил от боли, и я тут же погрузил его в долгий лечебный сон, в котором он не будет чувствовать боль, а тело начнет восстанавливаться. Чуть позже я вернусь к нему и попробую внушить, что пожар ему приснился, произошел не с ним. Ложь во спасение поможет вернуть Хворого к нормальной жизни.
Когда я закончил, пот катил с меня градом, тело наполнила слабость, а колени подгибались словно у Зеленого после получки. Красавчег подхватил меня и помог устоять на ногах.
– Расступитесь! – рявкнул шериф, и толпа раздалась в стороны.
– Джек, позаботься о Хвором и наведи на улице порядок, – попросил я.
После чего Красавчег отконвоировал меня к машине. Сам бы я не дошел. И мы отправились ко мне домой.
В дороге я раскладывал по полочкам информацию, которую получил от Хворого. Во время контакта все его мысли, чувства и сама жизнь оказались передо мной, словно я прочитал душу как книгу. Только вот беда – страницы книги разлеглись не по порядку, поэтому предстояло разобраться в хронологии событий. Возможно, тогда я смогу понять, кто расправился с Хворым настолько жестоко.
Но одно я знал точно.
– Хворый был знаком с Паровозом, – поделился я с Красавчегом знанием.
– Ты уверен? – нахмурился Ник, отчего сразу же стал прекрасен.
– Никаких сомнений. Они мутили какие-то совместные дела.
– И ты думаешь, гибель Паровоза как-то с пожаром связана? – спросил Красавчег.
– Подбрось да выбрось, – подтвердил я и откинулся в изнеможении на спинку кресла.
Дома мы выпили по стаканчику виски, и я отправился спать. После Хворого требовалось восстановить здоровье. Завтра оно мне пригодится… Как оказалось, интуиция меня не подвела.

* * *

Утром я ворвался в кабинет Красавчега, преисполненный энергией. Пора было поставить точку в запутанном деле, но Ник пригвоздил меня к полу новостью:
– У нас третья жертва.
– Подбрось да выбрось, час от часу не легче, – упал я в кресло. – Рассказывай, что и как.
– Погиб Марвин Глотка. Помнишь альтера, который всегда шептал тихонечко? Потому что если говорил в полный голос, стекла из окон вылетали и посуда разлеталась вдребезги. Его сегодня нашли захлебнувшимся в кресле, у себя в доме.
Красавчег высек искру из пальца и поджег сигару.
– То есть как захлебнулся? – не поверил я своим ушам.
– В легких полно воды, причем морской. Откуда она взялась в квартире, специалисты затрудняются ответить.
– Глотку уже связали с Паровозом и Хворым?
– Да, они были знакомы. Паровоз несколько раз нанимал Глотку как подсобного рабочего, Хворому Глотка несколько раз чинил сантехнику. Он подрабатывал, устраняя протечки, меняя унитазы.
– Любопытно, – только и смог я из себя выдавить.
– Есть еще кое-что, что тебе понравится. Пришли данные по похоронному бюро. Кажется, мы нашли пропавшую девушку, – Красавчег раскрыл папку с делом, что лежала у него на столе, и перелистнул несколько страниц. – В кабинете Паровоза на полу был подозрительный черный пепел, очень похожий на тот, что остался после Сереги. Исследования показали, что пепел имеет органическое происхождение. Сейчас Карма возится с ним, чтобы идентифицировать. Но у меня лично сомнений нет. Это наша Джози.
– А лаборатория? Что там? – спросил я.
– Чисто и стерильно, но шило в мешке не утаишь, особенно с нашими экспертами. Есть подозрение, что там производили кое-что запрещенное, на что есть большой спрос на Большой земле, – Ник подмигнул мне заговорщицки.
– Не понимаю смысла. У нас наркота под запретом. Да и не нужна она. Пойди к любому из мастеров иллюзий, и он сознание расширит покруче, чем любая химия.
– А кто тебе сказал, что запрещенка для внутреннего применения? Я тут начал копать и нашел несколько любопытных фактов. Хворый и Глотка часто ездили на Большую землю по личным делам. По официальным данным, у них среди обычников остались семьи. Оба переехали на Большой Исток в юношестве, долгое время отношений с родней не поддерживали, но в последнее время зачастили на Большую землю. Ничего подозрительного не замечаешь?
– Ты меня еще спрашиваешь? – удивился я.
Тут явно пахло нечистой игрой.
– Я думаю, что Паровоз запустил полноценную нарколабораторию, а Хворый и Глотка челночили дурь на Большую землю. Как тебе известно, нас не сильно проверяют, когда мы выезжаем из Большого Истока. Берут под контроль наши таланты, а что мы там везем – никому не интересно. Другое дело, когда мы возвращаемся. Тут полно возможностей для контрабанды, и шмонают нас по-взрослому. Никому на Большой земле в голову не приходит, что мы представляем опасность чем-то кроме талантов.
– И если чиновникам Большой земли такое придет в голову, жди беды. Очень большой беды, – добавил я.
– Если они прознают про Паровоза и его контору, то у нас появятся крупные проблемы, – согласился Красавчег.
– Получается, кто-то вычислил наших барыг и прикрыл лавочку. Осталось понять кто, – сказал я.

* * *

Со смертью Глотки наступило затишье. До конца недели ничего не происходило. Я занялся делами Храма, накопилось много бумаг, которые требовалось оформить. Прошел слух, что скоро к нам приедет комиссия с Большой земли. Надо было подготовиться на случай проверки. Но вопрос о том, кто убил Серегу Паровоза и его подельников, не покидал меня. Время от времени я брал лист бумаги и пытался рисовать схемы, которые помогли бы вычислить убийцу. Но, увы, концы с концами не сходились.
В воскресенье вечером ко мне приехал Ник Красавчег.
– У нас ничего нет. Три тела и ничего толкового, – обрушил он на меня с порога.
Бутылка виски и хорошие сигары его слегка успокоили. Мы расположились на веранде и немного расслабились. Красавчегу это было просто необходимо. А то складывалось ощущение, что еще чуть-чуть – и он просто взорвется.
– Я так понимаю, Паровоз действовал не один, а под прикрытием кого-то из Обчества. Они бы не упустили у себя под боком курочку, несущую золотые яйца. Стало быть, либо знали и имели процент, либо скоро у нас будет большой передел в Обчестве. Молодые не потерпят такой профнепригодности и отправят стариков на пенсию. Но я все же поставил бы на то, что Обчество брало денежки у Паровоза и прикрывало его алхимию, – поделился я своими размышлениями.
– По ходу, так и есть. Но только что нам это дает? – мрачно заметил Красавчег.
– Приводит к выводам, что деятельность Паровоза была на руку тем, кто находится в Большом Истоке, и доставляла массу неприятностей тем, кто обосновался на Большой земле. Стало быть, покончить с его маленьким предприятием мог кто-то со стороны.
– Любопытно, – задумался Красавчег, сделал глоток виски, затянулся табаком, прокашлялся и заговорил: – У нас на районе чужих раз-два и закончились. Если чужак прибыл к нам, чтобы кокнуть альтера, то его, по идее, давно засекли бы. Все обычники находятся под строгим контролем.
– А как же те, кто к нам по туристическим разрешениям ездит скоротать вечер в пабе или просто пройтись по улицам? Ты их в расчет берешь?
– Последнее время туристов к нам очень мало. Сам знаешь, процесс получения разрешения ужесточился. Единицам нужны такие хлопоты ради банки «Протоки» и Зеленого под облаками. Тоже по пальцам пересчитать. Конечно, наших обычников мы потрясем. Хоть какая-то зацепка. Но сомневаюсь, что она выстрелит…
И тут меня осенило, и я поспешил поделиться догадкой с Ником.
– А когда к нам Ваня Бедуин нового ишибаши доставил?
– Так несколько недель назад вроде, – озадаченно ответил Красавчег.
– А что ты про него знаешь?
– Про Бедуина?
Кажется, с виски нашему шерифу пора завязывать или хотя бы хорошо отоспаться после тяжелой недели. Но покой нам только снится.
– Про нового ишибаши.
– Да почти ничего. Парень вроде хороший. На Большой земле мотался от одной работы к другой, но все больше разнорабочим. Вредных привычек как будто нет. Я его толком-то и не видел.
Красавчег внезапно умолк, его лицо преобразилось, и он спросил:
– Ты думаешь?
– Вариант, – ответил я.
– Тогда надо бы проверить.
– Поехали.
– Что, прямо сейчас?
– Подбрось да выбрось, а чего время тянуть.
Выпили мы по чуть-чуть, поэтому от полета решили отказаться. Красавчег сел за руль моего красного Бьюика Роадмастера 1954 года выпуска. Он шериф, ему все можно.
Первым делом мы отправились к Ване Бедуину. Адреса нового ишибаши ни я, ни Красавчег не знали. Можно было, конечно, в участке справки навести, только вот с Бедуином тоже поговорить надо. Он мог что-то знать, а сейчас любая информация пригодится. К тому же любопытно, из-под какого камня отрыл Бедуин нового ишибаши.
В столь поздний час старого упыря Ваню можно было найти либо дома, либо в «Зажигалке». Мы решили начать поиски с бара. Все-таки это место казалось нам более правдоподобным. Как водится, в «Зажигалке» было полным-полно народа и очень шумно. Разноголосый гомон, топот, веселый и пьяный смех, но больше всего шума издавал столик возле окна, где Зеленый мерился силами с каждым желающим. По мере того как он прикладывался к очередной банке «Протоки № 3», шансы победить его возрастали. На столе также росла гора монет и бумажных денег, выставленных на заклад.
– Опять Зеленый чудачит? – кивнул я в его сторону.
– Какое там, говорят, он сейчас на мели, вот и пытается подзаработать, – поделилась новостью Катька Провокация, местная стриптизерша, которая неведомо как нарисовалась рядом с нами.
– Помнишь, мы Зеленого возле конторы Паровоза поймали? – спросил Красавчег. – Кажется мне, Зеленый подзаработать приходил. Я видел бумажку у Джека Брауна. Прошение на Большую землю. Лет сто не ездил, а тут родственников проведать решил.
– Вполне вероятно. Но Зеленый мог сам не ведать, во что вписывается. Так что пусть живет. Тем более он свои проблемы, похоже, решил, пусть и на время.
Ваня Бедуин сидел вместе с троицей братьев Шу. При виде нас они молча поднялись и ушли. Ребята трудились на Обчество, и лишний раз светиться в компании преподобного и шерифа их не радовало. А вот Бедуин был счастлив нас видеть, он расцвел, словно куст сирени, пьяно что-то залепетал и уронил голову на стол.
– Кажись, парень готов, – с сомнением в голосе сказал Красавчег.
– Может, все-таки удастся раскачать, – предположил я, хотя, признаться, сам в это не верил.
Ник сел справа от Бедуина. Я попытался сесть на свободный стул напротив, но, как оказалось, стул был занят. Раздался визг, стул отлетел в сторону, и обиженный пьяный голос заявил:
– Чего бузите, преподобный? Не видите, что ли – занято.
Судя по голосу, это был Дима Стекляшка. Как обычно, пьян вдрызг и невидим.
– Прости, – сказал я и сел рядом.
Как ни раскачивал Красавчег Ваню Бедуина, привести его в чувство не получалось. Традиционные методы не помогали. Стекляшка даже сбегал за ледяной водой, которую мы тут же за шиворот Бедуину вылили. Не помогло. Я знал один верный способ, но копаться в пьяном сознании – работа не для слабонервных. Другого выхода не оставалось, поэтому я коснулся сознания Бедуина и как следует его встряхнул. Такое чувство, что в выгребную яму с головой нырнул. Но зато возымело эффект. Ваня поднял голову, громко икнул и сказал:
– Спасибо, преподобный.
После короткой беседы (на большее Бедуин был неспособен), мы узнали об ишибаши все, что возможно. Звали парня Семен, ему было около тридцати лет, и к Бедуину он сам напросился. Прознал, что на Большом Истоке существует такая традиция, приехал на границу, провел собеседование с инквизиторами и стал дожидаться, когда появится кто-то из альтеров. На Большой земле Семен влез в серьезные долги и решил спастись от кредиторов на закрытой территории. Больше Бедуин ничего о прошлом Семена не знал. Семен показался ему толковым мужиком, и после двух-трех бутылок водки Ваня решил, что на роль ишибаши он подходит. Обговорили условия, подписали контракт – и в поход на Большой Исток. Обычно Ваня все-таки более разборчив в выборе кандидата.
Последнее, что удалось узнать у Бедуина, прежде чем он вновь опьянел и вырубился тут же на столе – точный адрес проживания Семена Ишибаши.

* * *

Жил он на Тополиной горе, которая возвышалась на окраине Большого Истока. Далеко же забрался, подбрось да выбрось. По дороге мы завели разговор об ишибаши и Ване Бедуине.
– Даже если Семен и имеет какое-то отношение к смерти Паровоза, только он не мог никак его убить, – сказал Красавчег.
– Безусловно. И Паровоз и его подельники погибли весьма необычно. Тут явно альтер руку приложил. Но ишибаши определенно при деле. Не будем скидывать его со счетов. Лучше проверить.
– А кто из наших мог такое сотворить?
– Я уже думал. Кандидатур несколько. Но что самое интересное, Паровоз погиб одной смертью: обратился в пепел. Хворый горел заживо, а Глотка захлебнулся. Впрочем, это наведенные иллюзии, определенно, и их создал неизвестный мастер иллюзий. О котором мы ничего не знаем.
Мы остановились возле дома ишибаши, выбрались из машины и зашагали вверх по улице, обсаженной тополями. Ишибаши жил в многоквартирном доме, снимал угол, можно сказать. Дом построили несколько лет назад, селиться так далеко от центра мало кто захотел. Лишь в нескольких окнах горел свет, правда, и время позднее.
– Что будем делать? Ломимся сейчас или до утра отложим? – спросил я.
Красавчег был настроен решительно.
– Он с подельником до утра может еще кого приговорить, так что пойдем разбудим мерзавца.
Шестнадцатая квартира находилась на втором этаже. Подниматься пришлось в темноте, на лестничной площадке все лампочки оказались разбиты. Дорогу Красавчег подсвечивал тусклым огоньком, который извлек из большого пальца правой руки. Он был способен и на большее, вероятно, силы берег.
На настойчивый стук в дверь, поскольку дверной звонок тоже не работал, сначала никто не откликнулся. Но вскоре за дверью послышались шаги, и злой голос спросил:
– Кого на ночь глядя нелегкая принесла?
– Открывай давай. Полиция. Разговор есть.
– Если разговор есть, повестку присылайте. А так идите к дьяволу, – нагло заявил голос за дверью.
Красавчегу такой оборот не понравился. Он сильно разозлился и недолго думая высадил входную дверь. Если уж шерифа разозлить, то он способен и сквозь стены проходить. Знаем, изучали.
Оказавшись в квартире, Ник извлек из-под двери щуплого мужичка, который оказался нашим новым ишибаши, и припечатал его к стенке, намереваясь допросить. Из комнаты на шум вышел высокий массивный мужчина, который замер в конце коридора.
Лицо незнакомца было спрятано сумерками, поэтому я не мог разглядеть, кто перед нами. На стене возле выломанной входной двери я нашел выключатель и врубил свет.
Незнакомцем оказался Илья Тихий, мирный альтер. Ни в чем порочном раньше замечен не был. Его талант для всех остальных альтеров оставался загадкой. Я тоже не знал, чем Илью Творец наградил.
– Вы чего беспредельничаете? Не по-людски это, – обиженно произнес Тихий, скрестив руки на груди.
Ишибаши что-то приглушенно пискнул, но Красавчег сильно тряхнул его, и Семен умолк.
Я выступил вперед и сказал:
– Мы никому не собираемся причинять вреда. Просто поговорить по душам зашли.
– А дверь зачем ломать, преподобный? – нахмурился Илья Тихий.
– Хлипкая она была, мы слишком громко постучали, – ответил я.
Тихий улыбнулся, показав ровный ряд больших зубов.
– Ну, тогда заходите, поговорим!

* * *

Ночь. Квартира номер шестнадцать. За окном аптека.
Тусклый свет заливает комнату. Ишибаши Семен примостился на старом потертом стуле, который от его ерзаний сильно скрипит. Видно, что ишибаши неуютно и хочется на волю, но страха в нем нет. Илья Тихий сидел в углу за рабочим столом, на котором лежали вперемешку лоскуты, иголки, ножницы, спички, стояла мраморная пепельница и красовался человеческий череп с сигаретой в зубах. Я занял место в потертом кресле, отвернув его от телевизора так, чтобы видеть все, что происходит в комнате. Ник Красавчег расхаживал по комнате, заложив руки за спину, и сверлил взглядом поочередно то Семена, то Илью.
– Нам все известно, отпираться глупо. Чистосердечное признание облегчает наказание. Советую задуматься об этом.
Красавчег резко развернулся на каблуках и указал на ишибаши Семена.
– Я знаю, что ты убил Серегу Паровоза.
Семен поднял голову и посмотрел с вызовом в глаза Нику. Но ничего не сказал.
Вместо него ответил Илья Тихий.
– Да, мы повинны в смерти Сереги Паровоза. И что? Он заслужил.
– В каком смысле заслужил? О чем ты? – спросил я.
– Паровоз и его ребята травили людей. Они повинны смерти, – убежденно заявил Илья.
– А ты кто такой? Ты судья, чтобы выносить приговор? Ты палач, чтобы исполнять казнь? – возмутился я.
– Нет, Палач у нас один на Большом Истоке, и зовут его Тони, – заявил Илья Тихий. – А я всего лишь сражаюсь за справедливость.
– Подбрось да выбрось, альтеры не заслуживали мучительной смерти. Если они преступники, ты должен был сдать их полиции.
– Кентаврам, что ли? – Илья усмехнулся. – Знаю я, что такое кентавры. Им начхать на справедливость.
Я практически ничего не слышал про Илью Тихого. Видел его время от времени у себя в Храме, но исповедаться альтер не торопился и друзей не завел. Однако именно его талант обрек на гибель Серегу Паровоза и его команду.
– Хорошо, положим, Паровоз и его ребята натворили дел. Но девушка, которая работала косметологом, она в чем виновата? – спросил Ник Красавчег.
– Она химик по профессии. Именно она и варила наркотики, от которых так зависимы наши дети на Большой земле, – подал голос ишибаши Семен.
У меня не оставалось другого выхода. Я посмотрел в глаза Илье Тихому, считывая его личность.

* * *

Вызванный Ником Красавчегом Джек Браун произвел арест ишибаши Семена и Ильи Тихого. Илья сопротивления не оказал, но на всякий случай с Брауном приехал Тони Палач. Их доставили сразу в участок, где развели по одиночным камерам.
Джек Браун остался оформлять бумажки, а мы с Красавчегом отправились ко мне домой. Расположившись на веранде, мы долгое время сидели молча. Курили, пили виски и думали. Каждый о своем. Первым нарушил молчание Красавчег.
– Получается, к нам на район пробрался обычник, который знал то, о чем мы с тобой не ведали.
– Не просто обычник, а полицейский, который узнал, что у нас находится подпольная лаборатория по производству наркотиков. У него накопились свои счеты к нашим дельцам, и он пришел к нам не для того чтобы предать их суду, а для того чтобы отомстить.
– Ишибаши узнал про ишибаши и прикинулся им, – закончил мою мысль Ник. – Хреново дело, если откровенно. Получается, что мы уязвимы для внешнего воздействия. Мало ли кому еще из обычников приспичит поквитаться с нами.
– Это не так важно. Важно другое. Обычный человек смог взять под свой контроль альтера и управлял им. Наш альтер уничтожил собратьев, пусть они и заслуживали казни. Мы будем делать свое дело, думать, что так правильно, а в результате пострадают невинные. Подбрось да выбрось, дурно пахнет.
– А как Илья Тихий расправился с Паровозом и остальными? Ты обещал рассказать, – напомнил Красавчег.
– Он создавал куклы, которые наделял характерными чертами жертвы, добавлял к кукле частичку жертвы, волосы там или ноготь, а потом устраивал казнь кукле. И жертва погибала.
– Прямо-таки вудуизм.
– Метод сродни вудуизму, да. Уверен, что колдуны вуду, по крайней мере те, кто хоть что-то умел, были альтерами, – согласился я. – Первые куклы он сшил из старой джинсы, потом добавил частичку жертвы и разрушил. Третью жертву спалил. Ему пришлось на руку, что Хворый оказался мастером иллюзий. Воздействие на него оказалось куда сильнее. Последнюю жертву просто утопил.
– Думаешь, он считал, что их миссия завершена? – озвучил Красавчег мысль, которая и так пришла мне в голову.
– Илья Тихий считал, что да. Но у Семена были свои планы на Тихого. Он собирался и дальше играть роль ишибаши и выслеживать новые жертвы, которые, по его мнению, заслуживали смерти. Уверен, что он очень скоро убедил бы Тихого.
Красавчег затянулся сигарой, выпустил клубы дыма, усмехнулся и сказал:
– Преподобный, а ты заметил, что в последнее время нам очень не везет на ишибаши?
– Подбрось да выбрось, похоже, что так. Пора Бедуина отправлять за новой кандидатурой.
– Только сначала я поговорю с этим засранцем, чтобы не тянул к нам на район всякую шваль, – сказал Красавчег. – А то накачается кровью до пьяной икоты и тянет всех без разбора.
– Согласен. К тому моменту, как Семена депортируют на Большую землю, у нас должен быть новый ишибаши.
– Как думаешь, что нам делать с Ильей Тихим? – спросил Красавчег.
– После того как он отбудет наказание за преступление, надо присматривать за ним. Как бы он опять не попал под дурное влияние, – ответил я.

Ирина Лазаренко 
Медвежья услуга

– Конунг Айгонэль обещал показать плящущего медведя на завтрашнем празднике. И пусть затупится моя секира, Ощеренная Пасть, если этот медведь – не родич мне!
Рурин Берсерк обвел тяжелым взглядом остальных гномов и с силой поставил на стол тяжелую кружку, будто придавая сказанному вес.
– Само собой, я не оставлю родича в таком бедственном положении! И не позволю, чтобы его заставили плясать на потеху толпе, словно обыкновенного ручного зверя!
Эти слова вызвали большое оживление у команды, хором в пятнадцать голосов гномы принялись выкрикивать слова поддержки и придумывать способы освобождения медведя-берсерка. Одни предлагали узнать, где содержат зверя, и выкрасть его нынешней же ночью. Другие настаивали, что нужно отбить медведя открыто, прямо на празднике, чтобы никому больше неповадно было держать берсерков вместо дрессированных животных. И пусть только кто-то из эльфов-стражников конунга попробует встать у гномов на пути – всем известно, с какой отвагой и яростью сражаются гномы! Третьи указывали на то, что будет неразумно навлекать на себя гнев местного конунга, поскольку здесь, на южном побережье Кругоземья, всегда хорошо продаются беличьи шкуры, соль, порошок из костей и другие дорогие товары. А конунг Айгонэль известен своей злопамятностью, да к тому же состоит в родстве со многими другими эльфийскими конунгами, потому предпочтительней решить дело миром – к примеру, выкупить медведя или выменять его.
Многие гномы соглашались, что в этих словах есть немало мудрости. Однако они желали знать, достаточно ли будет для выкупа медведя доли богатств Рурина Берсерка, которые сейчас имеются на корабле, или же другим гномам придется добавить к ним собственное добро, чтобы выкуп мог состояться. И, в таком случае, как Берсерк намерен возместить общий вклад в своё, несомненно достойное, но частное дело? И стоит ли вообще терять на этой сделке даже малое количество своих богатств, если на южном побережье есть множество других портов, городов и конунгов, в том числе – враждебных Айгонэлю? Вероятно, эти конунги будут рады вести торговлю с отважными граби… торговцами с севера, что так ловко оставили Айгонэля в дураках.
Некоторые гномы выражали сомнение. Они спрашивали: отчего Рурин так твёрдо уверен, что этот медведь – его родич-берсерк, а не обычный дрессированный зверь? Они хотели понять, как могло случиться, что берсерк, если это действительно он, послушно пребывает в теле зверя и позволяет обходиться с собою, как со зверем? Не означает ли это, что рассудок его помутился? Не становится ли спасение медведя, в таком случае, мероприятием опасным и бессмысленным?
Какое-то время Рурин внимательно выслушивал эти горячие речи, что-то тихо приговаривая под нос, отчего его чёрная борода беспокойно шевелилась. Он почесывал косматую голову и затем внимательно изучал собравшуюся под ногтями грязь, шевелил кустистыми, частично обожженными бровями и несколько раз прочищал горло. Затем поднял квадратную ладонь, призывая гномов вести себя спокойней: голоса их становились всё громче и привлекали чрезмерное внимание других гостей таверны, что было ни к чему.
– Вы заглядываете в самую суть вещей, не обманываясь внешней стороной дел, потому сейчас я услышал от вас много мудрых слов, – произнес он. – Я и прежде был уверен в вашей смекалке и прозорливости, но рад получить новое подтверждение им. Отрадно, что в походах меня сопровождают не только отважные, но и рассудительные собратья, ибо способность мыслить, как говорил мой славный предок Трор Волнобой, есть самое важное, что отличает гнома от зверя. Я полагаю, его слова одинаково справедливы и в отношении берсерков, и в отношении гномов, не наделенных этим даром. Ибо всем нам известны поучительные истории о могучих воинах, чей недостаток ума и смекалки не смогла восполнить даже большая удача, сопровождавшая их!
Гномы одобрительно загудели, соглашаясь, что Рурин говорит хорошо.
– И вы должны узнать всё то, что я сам знаю об этом медведе и обстоятельствах, что сопутствовали его появлению. Я услышал об этом от Гурна, а он – от рыночного торговца, который знаком с медвежачими конунга. И вы, слушая эту историю, не должны забывать, что дед Айгонэля пал от руки берсерка Ругса Стальные Плечи, и что с тех пор этот клан не слишком жалует берсерков и всех гномов в целом. Пусть конунг не чинит препятствий торговле, а его портовая служба не так уж придирчива к нам – все вы знаете, что берсеркам на земле конунга приходится скрывать свою природу!
Гномы горячо подтвердили сказанное, некоторые выразились в том смысле, что поведение конунга Айгонэля и ему подобных владык подвергает почти невыносимым унижениям весь народ гномов и что толстые кошели торговцев – единственный довод, чтобы сдерживать своё возмущение при ведении дел с эльфами южного побережья. И что тем яростней бывает гнев гномов, который обрушивается на эльфийские корабли, когда их случается повстречать в открытом море.
Затем Гурн, кормчий, медленно поднялся на ноги, и все взоры обратились к нему. Гурн был кряжистый седобородый гном, крепкий, как хорошо просмоленная доска, и с глазами яркими, как безоблачное небо в летнюю пору.
– Весть про то, что на празднике в честь Глевэля Сильного будет плясать медведь, прокричал на рынке глашатай, – сказал Гурн. – Он добавил, что на представлении будут присутствовать лишь эльфы и приближенные к ним люди. А для гномов, которые, как известно конунгу, не чтят Глевэля Сильного, будут накрыты столы за пределами праздничного коло, на тот случай, если они захотят поесть и выпить. Как раз перед этим я остановился у прилавка торговца сухими травами, которые любит добавлять в еду моя Фрейси. И торговец этот тут же сказал мне, что в этом году конунг не желает пускать гномов внутрь праздничного коло вовсе не из-за нашего, как они считают, воинственного нрава, а из страха. Конунг боится, что если гном увидит пляшущего медведя, то немедленно опознает в нем берсерка, каковым этот медведь и является. И торговец принялся рассказывать историю появления медведя. Вначале я мало прислушивался к его словам, поскольку решил, что они не более интересны, чем любая досужая болтовня, какой предаются люди, не утружденные серьезной работой. Но потом история, которую излагал этот человек, показалась мне любопытной. Я расспросил торговца ещё подробней про всё, что было ему известно о покупке медведя, а затем пересказал его слова Рурину.
Гномы заговорили все разом, выражая нетерпеливое желание поскорей узнать эту историю, но Гурн не продолжил рассказа до тех пор, пока не наполнил пивом большую кружку и залпом не опустошил её.
– Вот что мне стало известно, – заговорил он тогда. – Своего медведя конунг Айгонэль приобрёл в недавнем путешествии, которое предпринял вглубь побережья по каким-то своим надобностям. В один из дней в шатер к нему принесли письмо, и конунг, кажется, не ожидал его получить, а вслед за письмом явился некий гном, и был он очень благосклонно принят конунгом, хотя все мы знаем, что южные эльфы не отличаются большим уважением к нашим оседлым собратьям, а конунг, как говорят, не раз высказывался о них с большим снисхождением. Однако он принял в своём шатре этого не известного никому гнома, который, как говорят, нашёл конунга сам. Они долго беседовали о чем-то за хорошо накрытым столом и бочонком вина, хотя каждый знает, что эльфы – не большие охотники потчевать своим вином кого бы то ни было, а особенно гномов. Они говорят, мы не смыслим в винах и не умеем получать от них «истинного удовольствия», – последние слова Гурн произнес неприятным протяжным голосом, подражая эльфам, и стукнул по столу кружкой. – А я говорю так: их вино подобно прокисшей воде! А прокисшая вода не способна приносить удовольствия никому, помимо пиявок и эльфов, что, в сущности – одно и то же!

Гномы громко захохотали, немедленно наполнили кружки пивом и предложили выпить за кормчего Гурна, который так хорошо говорит. В таверне к этому времени остались только гномы и несколько людей, все эльфы же покинули заведение при первых громких выкриках от гномского стола, что осталось незамеченным самими гномами, но причинило глубокую печаль хозяину заведения.
Выпив пиво, Гурн отер с усов пену и продолжил свой рассказ:
– После того, как гном отбыл из шатра, конунг Айгонэль объявил о покупке медведя, который уже почти обучен плясать, и которому потребуется обеспечить надлежащий уход и строгую дрессировку. Тогда же нашли медвежачих – их-то и знает тот торговец с рынка. Он отзывается о них как о людях опытных, с хорошей удачей и умеющих складно говорить – потому они и сумели получить это место, хотя на него было достаточно и других охотников. Проведя сколько-то времени со зверем, они говорили, что этот медведь совсем не походит на животных, которых растят для представлений с рождения – но не похож он и на дикого зверя, никогда не удалось бы ничему научить медведя, пойманного во взрослом возрасте. Они говорили, что медведь совсем не боится людей, не доверяет им и не нуждается в них, но он никогда не пытался причинить вред никому, кто был с ним добр. Что медведь способен учиться хорошо и успешно, но только при особом расположении духа, в другое же время он проявляет не звериный ум и хитрость, чтобы уклониться от нежеланных занятий.
– Всё это любопытно, Гурн, и ты хороший рассказчик, – заявил один из воинов, молодой Бимлифур, – и ты прав, что история выглядит не вполне обыкновенной. Но твои слова не убеждают меня в том, что этот медведь – непременно берсерк.
Бимлифур был высок для гнома, широк в плечах, длинноног и довольно гибок, и охотно использовал это преимущество в драках. У Бимлифура еще не выросла густая борода, потому он не имел полного голоса в команде, но все ценили его за острый ум и умение подмечать необычные вещи.
– Ты говоришь верно, – согласился Гурн, – но дай мне досказать! Когда медвежачие поведали о своих наблюдениях конунгу и сказали, что это самый странный зверь, с которым им доводилось иметь дело, конунг стал бледен и хмур, затем пришел в волнение и обругал их, пообещал выгнать и взять на их место других медвежачих, знающих своё дело лучше. Одна же из дочерей конунга, очень молодая и не слишком умная эльфийка, слыхала этот разговор, и потом со смехом поведала медвежачим, что доверенный им зверь – вовсе не зверь, а заколдованный гном- берсерк. Что он был продан конунгу собственным родичем, который хотел поквитаться с ним за какую-то обиду, и что на его ошейнике закреплена пластина с давним гномским заклятием, усыпляющим разум берсерка, и она не позволяет ему снова превратиться в гнома. И медвежачие задумались над словами эльфийки, поскольку на ошейнике необычного зверя действительно была закреплена серебряная пластина со странными письменами, о чем дочь конунга не могла узнать сама, ведь никто из домочадцев не осмеливался подходить к медведю близко.
Собравшиеся выразили возмущение таким вероломством, однако признали, что подобное могло произойти: всем было известно, что родственная вражда способна вынудить на гнусные поступки даже достойнейших гномов, и что еще не повсюду забыт древний гномский язык заклятий, при помощи которых можно творить ужасные вещи, и что серебро, укрепленное таким заклятьем – единственное, что может быть сильнее берсерка.
– После этого, – добавил Гурн, – медвежачие несколько раз словно невзначай упоминали при конунге о берсерках, и всякий раз он бросал тревожный взгляд в сторону медвежьего загона. В конце концов медвежачие убедились, что дочь конунга говорила правду, и решили покинуть эти края сразу после праздника Глевэля Сильного, поскольку опасаются берсерка и того, что может произойти в будущем, если выбитое на пластине заклятье вдруг потеряет силу.
– Вот почему я знаю, что этот медведь – мой сородич- берсерк: потому что сам Айгонэль это знает! – снова заговорил Рурин и опять с силой ударил кружкой об стол. – И вот почему я знаю, что конунг Айгонэль не согласится продать или обменять его – ведь медведя он использует как способ поквитаться с берсерками за своего предка! Это способ, достойный труса, и все зачатки уважения к конунгу, какие я прежде мог испытывать, исчезли без следа, когда Гурн поведал мне эту историю!
Все решительно согласились, что лишь существо с самой гадкой сущностью способно на такую низость, как взять лишенного силы берсерка и превратить его в пляшущего медведя.
Затем все принялись оживленно обсуждать, как им освободить зверя, ибо к тому моменту не осталось за столом гномов, которые не уверились бы в справедливости слов Рурина и Гурна и всей душой не пожелали бы содействовать освобождению плененного собрата.
Некоторые гномы (по большей части среди них были самые молодые) настаивали на том, что нужно отбить медведя на завтрашнем празднике. Но Бимлифур, а слово его имело вес среди молодых, не поддержал этого предложения, отметив, что для начала им пришлось бы прорваться в праздничное коло, а это само по себе может быть непросто, что драка может завязаться вдали от того места, где будет находиться медведь, и это сильно усложнит их задачу.
Гномы старшего возраста, в их числе и Гурн, предлагали подкупить медвежачих и увести зверя ночью. После долгих споров это предложение тоже отвергли: медвежачие могут не пожелать пойти на сделку с незнакомыми гномами и будут опасаться навлечь на себя гнев Айгонэля. Более того: они способны предупредить его об опасности, и тогда зверя станут охранять более тщательно, чем теперь. Штурмовать же двор конунга малыми силами одной своей команды – занятие опасное и бессмысленное.
А значит, оставалось одно: отбить медведя в дороге, когда его повезут на праздник.
– Нам потребуется большая удача, чтобы придумать такой план и исполнить его, – отметил Рурин. – Но все вы, кто плавает со мной много лет, и вы, кто сопровождает меня в этом походе впервые, – все вы знаете, что удача моя хороша! Разве не я провел вас через Гибельное Колено при самом густом тумане, что только может опуститься на воду в это время года? Разве не со мной вы осуществили так много удачных набегов на людские прибрежные селения? Кто, если не я, привел вас в края, где так много богатств, драгоценных каменьев, тучных стад и всякого добра, за которое дают хорошую цену на южном побережье? Мы долго странствуем, но до сих пор потеряли лишь пятерых из команды, причем только трое из них пали в сражении!
Гномы согласились, что это были справедливые слова, что Рурин действительно повел их в добрый поход, что удача его велика и, без сомнения, распространяется на всех, кто вышел в море на его корабле. Ибо те трое, что погибли в сражении, получили хорошую смерть и забрали с собой куда большее число противников, а об оставшихся двоих сожалеть не стоит: раз уж они выпали спьяну за борт, значит, так было угодно морским богам.
Придя таким образом к согласию, гномы вскрыли новый бочонок пива и стали обсуждать, как они будут воплощать в жизнь задуманное.

* * *

Чествовать Глевэля Сильного многие эльфы принялись с раннего утра, потому к полудню, когда начались гуляния в праздничном коло, гости были уже основательно пьяны. Утратив медлительность движений и вычурность речи, свойственные им в обычные дни, эльфы плясали, пели и хохотали, словно какие-нибудь люди. Они размахивали кубками с вином, и сладкие брызги летели во все стороны, привлекая летучих насекомых, но никто не огорчался по этому поводу: все были слишком пьяны и веселы, чтобы обращать внимание на что-то столь мелкое, как муха или пчела.
Повсюду стояли яркие шатры и прилавки торговцев, показывали своё искусство фокусники и музыканты, пахло сладостями и жареным мясом, в избытке приготовленными для гостей. Отовсюду звучали крики зазывал, взрывы смеха, музыка и голоса гуляющих, а также звуки несерьезных потасовок там и сям. Наиболее трезвые эльфы состязались в стрельбе из луков или пытались взобраться на политый маслом столб, на вершине которого был закреплен приз – плечная накидка из меха северных белок. Каждый, кто выходил поражать мишени на стрельбище или карабкаться на масляный столб, был встречаем ободряющими криками собравшихся и советами – как лучше действовать, чтобы достигнуть желаемого. При этом никто из советчиков не торопился испытать собственную удачу, предпочитая наблюдать за потехой со стороны.
Ветер далеко разносил все эти звуки и запахи, призывая всякого, кто еще не присоединился к гуляниям, сделать это как можно быстрее. И эльфы, везущие клетку с пляшущим медведем, были довольно мрачны духом, поскольку выезд сильно задержался, а это отдаляло момент, когда им удастся исполнить свою работу и стать частью весёлого праздника, выпить кубок-другой вина в память о подвигах Глевэля Сильного и предаться прочим развлечениям.
– Наш поезд выглядит почти столь же внушительно, как если бы мы везли на гуляние одну из дочерей конунга, – промолвил вполголоса один из медвежачих, и другой согласился с ним.
Помимо медвежачих, эльфов было восемь: один возница и семеро охранников, что ехали верхом рядом с возком и позади него. Никто из них не ожидал каких-либо неприятностей по пути и никто не понимал, отчего конунг велел держать клетку накрытой тканью и бдительно следить за дорогой. Двор конунга находился недалеко от праздничного коло – его было хорошо видно после спуска с холма и поворота дороги, так что подготовка медведя к этой поездке заняла значительно больше времени, чем требовала сама поездка. Сам Айгонэль собирался появиться на празднике позднее, поскольку эльфы считали, что конунгу не подобает пить вино до полудня. Тогда же, после полудня, и должно было состояться представление с медведем.
Все мысли медвежачих занимало предстоящее выступление: они не были вполне уверены, что своенравный зверь охотно спляшет перед публикой, но всё же рассчитывали, что он покажет пару трюков, даже если будет пребывать в сварливом настроении.
Когда возок находился на полдороге к праздничному коло, в таком месте, где от двора конунга его закрывал холм, на дорогу, пошатываясь, вышел молодой гном. Был он выше большинства своих собратьев и одет как северянин, за спиной его висел круглый гибкий щит, а на поясе – большой топор.
Стражники, увидев гнома, тут же подъехали ближе и нацелили на него копья, радуясь возможности проявить свою силу и прыть. Однако гном, казалось, не заметил угрозы, и невозмутимо обратился к медвежачим:
– Правду ли говорят, что в этом возке находится клетка с диким зверем, который обучен пляскам и всяческим трюкам?
Медвежачие переглянулись в замешательстве, не зная, как отвечать на вопрос нахального гнома, а потом старший из них, маленький остроносый эльф по имени Хэлль, ответил собственным вопросом:
– А кто спрашивает? И что тебе до этого, чужеземец?
Хэлль старался говорить грозно, но голос его дрожал, и всякий легко мог видеть, что медвежачие выглядят испуганными. Ни возница, ни стражники не могли понять, что так напугало их в этом гноме – он не казался грозным или даже воинственно настроенным, к тому же он был один. Впрочем, его многочисленные сородичи могли прятаться за придорожными камнями и густым кустарником – это казалось весьма вероятным в свете того, что гном был нездешним, а северяне никогда не разгуливали в одиночестве.
– Зовут меня Бимлифур, – ответил гном по-прежнему невозмутимо, – и если вы действительно везёте животное, о котором вокруг столько разговоров, то мы с вами могли бы заключить выгодную сделку.
– О боги, – прошептал второй медвежачий так тихо, что только Хэлль мог слышать его, – гном пришел за родичем. Что нам делать?
Стражники смотрели на Бимлифура с неодобрением, не опуская своих копий и сильно досадуя на еще одну непредвиденную задержку в пути.
– До меня дошли слухи, – продолжал гном, – что этот зверь обучается не вполне хорошо, что он своенравен, упрям и хитер, как целая стая морских троллей. Как вы намерены убедить его проявить покладистость и развлекать публику на сегодняшнем празднике? Если зверь примется упрямствовать и не пожелает показывать трюки, это причинит ущерб доброму имени его наставников. Ущерб может быть так силен, что больше никто не пожелает нанять вас на работу, решив, что вы не очень хорошо знаете своё дело, или же удача оставила вас. И, что значительно хуже – если медведь не будет плясать, тень ляжет на доброе имя конунга Айгонэля, который посулил потеху своим подданным. Все те эльфы, что сейчас веселятся в праздничном коло, уже сильно разгорячены вином, потому будут невоздержанными на язык, когда примутся выражать своё разочарование. Кто знает, к каким последствиям могут привести их обида и высказанные в запальчивости слова!
– Что ты хочешь, гном? – сердито спросил один из стражников и нетерпеливо качнул копьем. – Говори или проваливай!
– Понимаю, что вы не желаете терять время, стоя тут на солнцепеке и слушая мои речи, – невозмутимо продолжал Бимлифур, глядя только на Хэлля, – однако нельзя счесть это пустой тратой времени, ибо я понимаю, в чем причина ваших трудностей, и предлагаю вам хороший способ их разрешения!
Стражники посмотрели на Хэлля, ожидая, что тот велит попросту проткнуть назойливого коротышку, но медвежачий кивнул гному, приглашая говорить дальше.
– Всё дело в том, что медведю скучно в одиночестве, – сказал гном, и было видно, что при этих словах медвежачие испытали большое облегчение. – Если у вас будет два медведя, то каждому из них станет в два раза веселее, а число трюков, которые они смогут исполнить, существенно возрастёт – и представьте, как оживится тогда ваша публика!
– И что же, – спросил добродушно Хэлль, – у тебя есть еще один медведь, способный плясать и развлекать зрителей? Быть может, это даже медведица? Мы могли бы обрядить её в платье для пущей потехи!
– Они с нашим медведем могли бы исполнить парный танец, – тут же добавил второй медвежачий. – Как жаль, что мы не сможем показать этого публике сегодня же, но в будущем… Конечно, вопрос о покупке такого медведя должен решать конунг, и тебе стоит незамедлительно обратиться.
С этими словами медвежачий обернулся, желая указать направление двора конунга, но обнаружил позади нечто куда более удивительное, чем дорога или даже еще один медведь, ряженый в женское платье.
– А-а-а! – это было самое осмысленное, что сумел прокричать эльф, привлекая внимание стражников.
Оглянувшись в недоумении, те обнаружили, что, пока они дружно угрожали копьями одному-единственному гному, сзади к их возку подобралось еще множество гномов! Двое уже умудрились вскрыть замок на клетке и теперь выводили из нее медведя, который выглядел весьма удивленным, остальные, а их было более десятка, стояли с поднятыми топорами и секирами и смотрели на стражников неодобрительно.
Пораженные таким вероломством, эльфы спешно принялись разворачивать коней, чтобы встретиться с новой опасностью лицом к лицу, и тогда гномы заорали и бросились на них. Кони у эльфов были не боевые, а выездные, к подобным выходкам их никто не готовил, потому они запаниковали: одни встали на дыбы и в волнении забили копытами, другие помчались мимо гномов куда глаза глядят, и при этом некоторые кони сбросили своих всадников, третьи же, не слушая понуканий, отступали боком и страшно вращали глазами.
Вопящие гномы сбросили с возка медвежачих и возницу, кто-то тут же занял его место и стегнул лошадей, те понесли по дороге. Один из гномов, очень лохматый и с обожженными бровями, что-то кричал медведю с такой яростью, что тот, растерявшись, сел на землю и в удивлении открыл пасть. Гном, зарычав, принялся тянуть медведя за лапы, указывая на дорогу, на праздничное коло и дальше, на море. Несколько стражников, не утративших рассудка, сумели развернуть коней и попытались было проткнуть копьями вертких гномов, но ни в кого не попали, а их лошади тут же попадали с поврежденными ногами.
Медвежачие, отбежав на безопасное расстояние, следили за всем этим с открытыми ртами. Возница понесся ко двору конунга, и за изгибом холма едва не был снесен десятком конников, которые получили известие от дозорных с башенной стены и поспешили узнать, отчего это возок так долго не показывается на дороге с другой стороны холма.
Увидев конников на боевых лошадях, гномы в голос взревели, а тот, который дергал медведя за лапы, взревел громче всех и не по-человечьи, отчего медведь окончательно растерялся и закрыл лицо лапами.
А гном с обожженными бровями вдруг стал увеличиваться в размерах и обрастать шерстью, упала наземь разорванная одежда. Секиру подхватил подскочивший Бимлифур и замахнулся было ею на эльфов, но медведь- берсерк рявкнул: «Лапы прочь!», и гном с сожалением повесил оружие на пояс. Медведя, орущего человеческим голосом, не вынесли даже боевые кони и в ужасе стали разбегаться кто куда, лишь только нескольким эльфам достало выдержки и ловкости, чтобы соскочить наземь и приготовиться к бою. С той стороны холма несся шум, наверняка спешило подкрепление, быть может, даже с самим конунгом Айгонэлем во главе.
Медведь-берсерк рявкнул на эльфов, развернулся к сидящему на дороге медведю и что-то ему проворчал, тот медленно поднялся на лапы и потрусил по дороге к праздничному коло, сопровождаемый гномами. Берсерк снова развернулся к эльфам, которые были уже совсем рядом, и издал ужасающий рык, обдав их липкой слюной и вонью из пасти, отчего многим эльфам сделалось настолько дурно, что они были вынуждены укрыться в придорожных кустах.
Затем медведь помчался за гномами, подгоняя их рыком, а позади из-за холма уже показалось эльфийское подкрепление.
На полном ходу, вопя и ругаясь, размахивая топорами и секирами, гномы прорвались через праздничное коло, сминая шатры, прилавки, фокусников, корзины со сладостями, стражников и обмазанный маслом столб. Испуганный медведь-плясун жалобно кричал, но не отставал от своих спасителей, а медведь-берсерк сносил оставшиеся прилавки и шатры, чтобы те преграждали путь преследователям.
Всё вокруг верещало, визжало, бросалось из-под ног и под ноги, разлетались головешки костров, стражников сбивала с ног разбегающаяся толпа, и лишь нескольким из них удалось прорваться к гномам и вступить в драку.
Подкрепление во главе с конунгом тоже увязло в упавших прилавках, эльфах, разбитых бочках, горящих головешках и разлитом вине, от запаха которого голова шла кругом еще сильнее. Конунг Айгонэль велел выбираться из коло и спешить к побережью в обход, но когда преследователи наконец достигли берега, корабль гномов уже вышел в море и всё, что досталось эльфам – издевательское улюлюканье, которое ветер ещё долго носил по побережью.

* * *

Корабль гномов выходил из залива, провожаемый попутным ветром и догорающими на побережье шатрами. Медведь сидел на палубе и лакомился рыбой, которую утром выловили гребцы. Это был совершенно обыкновенный медведь, а выбитые на бирке словеса оказались полнейшей бессмыслицей, не имеющей ничего общего с заклятиями на древнем языке гномов – но откуда это было знать эльфийскому конунгу? Видимо, медведь был отловлен в лесах в конце своего детства, чем и объяснялось его странное поведение, отмеченное медвежачими. Не подлежало сомнению, однако, что это был смирный, умный и доброжелательный зверь.
Все гномы, даже сидевшие на вёслах, с тревогой смотрели на Рурина Берсерка, который с несвойственной ему задумчивостью разглядывал сине-серое низкое небо. Гномы желали знать, как их предводитель оценивает произошедшее и что думает по поводу спасённого медведя, что планирует делать в будущем и куда готовится держать курс, а главное – по-прежнему ли Рурин считает, что удача сопутствует его начинаниям?
– Что же, – в конце концов проговорил Берсерк, – никто не посмеет сказать, что я напрасно привел вас к этому берегу! Мы спасли хорошего зверя от постыдной участи, и наш поступок был угоден богам: даже придя в большое волнение, медведь не убил и не ранил никого из нас, хотя, как оказалось, он не обладает разумом. Мы сбили спесь с эльфийского конунга и тем самым заслужили одобрение его недругов, которое окажется нам на руку в самом скором будущем, когда мы достигнем их владений. И, даже отступая с боем из праздничного коло, мы не потеряли своей наблюдательности и ловкости, прихватив по дороге много достойной добычи: кошелей, каменьев и славного оружия. И всё это не стоило жизни никому из команды, разве что некоторые из нас не смогут сидеть на вёслах какое-то время, пока раны не перестанут их беспокоить. Потому, я думаю, никто не будет отрицать, что в этом мероприятии нам сопутствовала великая удача!
Гномы с большим воодушевлением согласились, что это было сказано очень хорошо, и тут же выкатили на палубу бочонок крепкого пива, чтобы выпить за здоровье своего славного предводителя, Рурина Берсерка.

5. Омела
Паразит 

Да, она высасывает соки из яблонь, тополей и даже сосен, из-за этого они слабеют, чахнут и гниют. Но еще из омелы делают лекарства от болезней сердца.

Дмитрий Самохин 
Машина проклятий

Утро началось суматохой. Не успел я выпить чашку кофе и прийти в себя, как во входную дверь позвонили. Ранние визиты никогда не сулят ничего хорошего. Сегодня утром на пороге возник Дамиан Болтун, один из моих прихожан. Уж лучше бы Зеленый решил нагадить на мой порог. Болтун на то и болтун, что может заговорить до полусмерти, но выставить за дверь своего прихожанина я не мог. Пришлось впустить в дом.
Целый час он рассказывал мне о том, что с ним происходит, как он плохо спит, какие страхи его мучают. Я выпил три чашки кофе, выкурил две трубки, и в конце концов успокоил Болтуна.
Пока он вещал о своих проблемах, в кабинете появились три букета цветов и маленький розовый слоник, который прошелся по письменному столу, громко и очаровательно пукнул и лопнул, словно мыльный пузырь. Также на стене возле книжного шкафа из ниоткуда возникла картина с красноречивым названием «У черного дуба с красной листвой», через минуту на месте картины висел танграм, который вскоре зажил собственной жизнью, складывая новые и новые рисунки. Живописный сюрреализм – дело рук Болтуна. Когда он мелет языком, то создает кратковременные иллюзии. В прошлый раз он сотворил из воздуха Статую Свободы, которая потом два дня мешала мне заходить в кабинет.
Выпроводив Болтуна, я вздохнул спокойно и решил все-таки позавтракать. У меня наконец-то образовался выходной. И я собирался просидеть весь день перед телевизором с хорошей книжкой и рюмкой отличного виски. Несколько дней назад Ваня Бедуин притаранил с Большой земли большой пузырь элитного напитка. Но надеждам не суждено было сбыться. И опять звонок в дверь нарушил мои планы.
На пороге стоял Ник Красавчег. Я, конечно, всегда рад его видеть, но сегодня так мечтал побыть в одиночестве.
Судя по выразительному лицу, шериф сильно нервничал. Явно что-то стряслось, и это что-то мне заранее не нравилось.
– Подбрось да выбрось, что у нас случилось? – спросил я.
И тут же почувствовал, как неведомая сила вздернула меня к потолку и отбросила к стене. Пребольно шмякнувшись о стену, я оказался на полу в полном недоумении. Вроде, кроме Ника, на пороге никого нет. А он так отродясь не умел.
– Постарайся больше не говорить так. А то летать придется. И дай Бог только тебе, – сказал Красавчег, переступая порог.
Я поднялся с пола и потер ушибленную спину. Похоже, на нашем районе опять происходит чертовщина, и я только что от нее пострадал. Ладно, разберемся.
Мы прошли в кабинет. Я упал в кресло, налил себе в стакан минералки и немедленно выпил. Ник расположился в кресле напротив с ехидной ухмылкой, отчего стал похож на кукольного парня.
– И теперь объясни мне, что происходит? – потребовал я.
– У нас маленькая проблема, которая грозит перерасти в большой апокалипсис.
– Ну, нам, кажется, не привыкать, – заметил я. – У нас что ни день, то национальная трагедия. На то мы и альтеры, подбрось да выбрось.
Теперь летать пришлось Красавчегу. Его швырнуло вместе с креслом и шлепнуло о стену, что не могло прибавить шерифу хорошего настроения.
Когда Ник вернул кресло на место и устроился в нем снова, выглядел он очень обиженным.
– Извини, забылся, – пришлось мне признать свою неправоту.
Похоже, одной минералкой тут не отделаешься, и я достал из ящика стола початую бутылку бурбона. Нацедил себе и Красавчегу на два пальца. После воздушных пируэтов, которые он только что отмачивал, пара капель виски ему точно не помешает.
– Если ты не начнешь контролировать язык, одними извинениями ты не отделаешься, – сказал Ник, принимая от меня стакан.
– Так что все-таки случилось?
– Если бы я знал, что случилось, то поехал бы не к тебе лясы точить, а проблемы решать.
– Тогда рассказывай по порядку, – потребовал я.
Рассказ не занял много времени. Все началось вчера вечером, когда тетушка Пиу в очередной раз поссорилась с Крэгом Шу по прозвищу Дракончик. Закончилось все плачевно. Тетушку Пиу пробрало внезапное расстройство желудка, и она всю ночь не могла слезть с горшка. Дракончику тоже перепало. Он до утра утомленно икал, и каждый раз, когда икота прорывалась наружу, вместе с ней в окружающее пространство вырывался маленький огненный шар.
Дракончик крепился, старался побороть икоту, но тщетно, к утру на него страшно стало смотреть. Он сделался бледным, точно простыня в морге, глаза глубоко запали, и с каждым новым иком Крэга передергивало, точно он пописал на оголенные провода. В конце концов он перестал воспринимать реальность и не смог сопротивляться Лизе Бабочке, которая ослушалась его и вызвала врача.
Доктор разозлился, что его выдернули из постели, но Бабочка, если надо, бывает очень убедительна. Он внимательно осмотрел Дракончика, не нашел ничего предосудительного, но прописал порошки, за которыми требовалось слетать к Илье Грому, аптекарю с Сокольницкой улицы.
Стоило врачу уйти, как огнеопасная икота Дракончика закончилась, одновременно и тетушка Пиу смогла покинуть место своей дислокации.
Никто ни о чем не узнал бы, но тетушка Пиу зловредная женщина, она не смогла простить Дракончику своих страданий и утром отправилась в полицейский участок, где накатала заяву, в которой обвинила Крэга в отравлении.
Красавчег сначала не хотел давать делу ход, но все же съездил в гости к Дракончику и подробно его обо всем расспросил. К тому моменту, как он вернулся в участок, там уже царила чехарда. Множество альтеров собрались в участке с жалобами на соседей, друзей, членов семьи. Все свободные от патрулирования улиц кентавры заняли рабочие столы и принимали письменные заявления, и к каждому из них выстроилась длинная очередь. Посмотрев на веселый дурдом, Красавчег не придумал ничего лучше, как сбежать из участка и отправиться ко мне.
– То, что произошло с Дракончиком и тетушкой Пиу – дело темное и мне пока не ясное. А остальные-то что хотели? Зачем они взяли крепость твою в осаду?
На язык уже скользнуло привычное «подбрось да выбрось», но я вовремя спохватился, и стиснул зубы, настороженно оглядываясь. Кресло подо мной мелко задрожало, то же самое произошло с креслом Красавчега, но в остальном Вселенная оказалась благосклонна к нам.
– Да кто с чем приехал. С поносом человек десять. С икотой, с чирьями, бородавками там, или чего хуже, – сказал Красавчег. – Слушай, давай не будем тут рассиживать, а полетим посмотрим, что к чему.
– На месте разберемся. Это правильно, – согласился я.
И хотя на сегодняшний день у меня были другие планы, да и виски в стакане призывно звенел кубиками льда, я все же заставил себя встать из-за стола и направиться на выход.

* * *

Красавчег не преувеличил степень стихийного бедствия. Возле полицейского участка царило настоящее столпотворение. Десятка два альтеров оккупировали ступеньки участка, громко и увлеченно о чем-то споря. От греха подальше мы приземлились на крыше здания и по черной лестнице спустились на второй этаж, где нас встретил Джек Браун, один из лучших кентавров Большого Истока, и Карма, наш главный судмедэксперт.
Карма выглядела как всегда сногсшибательно. Миниатюрная вечно юная женщина, точеная фигурка, пышная грива каштановых волос, восточный разрез глаз, в которых блестел озорной огонек. Признаться честно, таю я рядом с этой женщиной, ну ничего с собой поделать не могу. Но должен себя держать в руках. Карма женщина строгая, не потерпит вольностей по отношению к себе. Да и если отчаяться на попытку построить с ней что-то стоящее, то тут труба дела, тушите воду, сушите весла. Карма перевернет всю твою жизнь с ног на голову. Завтракать будем сидя на потолке, и это, значитца, правильно, никуда не деться. Поэтому я и держу себя в ежовых рукавицах, иначе почувствую, как колючими варежками меня обхватит кто-то другой.
– Как тут? Справляетесь? – спросил Ник у Джека Брауна.
– Держимся из последних сил. Еще чуть-чуть, и начнем сдавать позиции, – признался Браун.
– Что? Неужели все настолько плохо? – не поверил я.
– Люди приходят и приходят. Катают жалобы на соседей, родителей, братьев-сестер, на прохожих. Количество бумаги растет в участке. Только вот мы ничего поделать не можем. Как нам бороться с рогами на голове, которыми наградили Прокопыча его благоверная с лучшим другом. Он требует избавить его от проклятия и наказать чернокнижников, – доложил Браун. – Рога решили спилить, но с женой и любовником мы только руками разводим. Нет доказательств, что они у дурака на голове вишневое дерево прорастили.
В конце коридора показались два посетителя голодного вида. У одного была синяя борода и взгляд опереточного злодея. Второй шумно дышал и испускал пар ушами, ртом и ноздрями, словно герой комедийного мультика.
– Пойдемте в кабинет, поговорим. Здесь слишком шумно, – предложил я.
Хотел в сердцах выругаться, но вовремя вспомнил о последствиях и передумал.
Красавчег распахнул двери своего кабинета и объявил нас VIP-гостями, находящимися под защитой шерифа. Пришлось озабоченным посетителям искать себе новые жертвы.
– Итак, с чем мы столкнулись? – озвучил Красавчег вопрос, который волновал всех.
Я опустился в старое потертое кресло, достал трубку с табачным кисетом и вскоре уже дымил.
Карма села напротив меня, открыв вид на обольстительно прелестные ножки. И как тут о деле думать да злодеев ловить, когда от красоты ослепнуть впору.
Красавчег занял командирское место за столом шерифа. Только Джек Браун остался стоять. Ему просто кресла не хватило.
– Если проанализировать все обращения, то мы имеем дело с овеществленными чужими пожеланиями, проклятиями и прочими высказанными вслух пословицами, поговорками и присказками, – сказала Карма, показав ровный ряд белых зубов.
– Стоит альтеру пожелать прыщей на голову соседу, как пожелание обязательно сбывается. А если проклятие не имеет адресата, то падает на того, кто его озвучил, – внес корректировку Красавчег.
– И что мы можем поделать? – спросил Джек Браун и с надеждой уставился на меня.
– А Дамиан Болтун? Он, кажется, умеет создавать иллюзии. Просто мастер в этом деле, – предложил кандидатуру на роль злодея Красавчег.
– Плохо. Не потянет Болтун. Он, конечно, мастер, но слабо контролирует свой талант. Его иллюзии быстро тают и не нацелены на конкретный объект. Можно, конечно, проработать Болтуна, но я сомневаюсь, что работа принесет результат, – сказал я, пуская густые клубы дыма к потолку.
Карма смерила меня насмешливым взглядом. Она хотела что-то сказать, но не успела. Дверь распахнулась, и показался не на шутку встревоженный кентавр.
– Шериф, у нас полный капут. Там такое. Без вас никак.

* * *

В приемной зале, которую кентавры среди своих называли Сортировка, царил сущий хаос. Несколько десятков людей разного возраста, веса и пола гудели, как рой рассерженных пчел. Вокруг суетились кентавры и пытались унять назревающий бунт, но без особого успеха. Чем больше парни старались, тем больше возмущения вызывали у альтеров, пришедших со своими бедами к служителям закона. На лицах кентавров читалась растерянность. Они не понимали, как угомонить и привести к общему знаменателю закипающую толпу. Ситуация медленно, но верно выходила из-под контроля. Требовалось что-то предпринять, пока не случился взрыв.
Я выдвинулся вперед, так, чтобы мою внушительную фигуру было видно отовсюду. И глубоко вдохнул, готовясь сымпровизировать проповедь, способную остановить надвигающееся цунами. Среди альтеров в зале я заметил много моих прихожан, да и у остальных жителей Большого Истока я пользовался авторитетом. Но проповедь опоздала.
Внезапно альтеры раздались в стороны, образовав проплешину, в центре которой возвышался седой бородатый мужик в синих джинсах и мешковатого вида свитере. Он потрясал кулаками в воздухе и багровел лицом. Выглядел мужик устрашающе и сразу стало ясно, что ничего хорошего от него ждать не следует.
– Да доколь же вы, свиньи бессовестные, будете изгаляться над нами. Да чтобы вас, трать-тарарать, хрюкнуло через… – смачно выругался он хриплым похмельным голосом.
Двух стоявших ближе всего кентавров подхватила неведомая сила, протащила по полу и швырнула под рабочий стол. Стол перевернулся, девушка, принимавшая заявления от пострадавших, с визгом отскочила в сторону, толкнув пожилую даму в мехах, и из-за перевернутого стола выскочили, похрюкивая, два розовых поросенка. Прощайте, два дежурных кентавра!
Бородатый ругатель набрал воздуху в легкие и выдал новую оглушительную тираду, которая ударила в ближайших альтеров. Двое подлетели в воздух и стали выполнять замысловатые сальто, благо потолок позволял.
Дама в мехах, которую неосторожно толкнули, не устояла на ногах и приземлилась на обширную задницу. Скривившись от боли, она громогласно прошлась по ближайшим родственникам «профурсетки, которую непонятно на какой ляд устроили работать в полицию». Девушка в погонах ахнула и покраснела, ее лицо густо покрыли прыщи, которые, впрочем, не сильно ее испортили. Но оскорбления она терпеть не собиралась и тут же залепила увесистое проклятие в адрес обидчицы. Меховое манто на даме ожило и принялось ее душить.
Бородатый топнул ногой и крепко припечатал двух ринувшихся к нему кентавров. Служаки резко замерли и окаменели. Ошеломленный эффектом бородатый пожелал всем присутствующим пойти в гадское болото. Неожиданно громыхнул гром, и с потолка ливанул дождь из лягушек и змей. Такого поворота событий не ожидал никто. Естественно, началась паника. Женщины вопили и визжали на разные голоса, мужики с грехом пополам пытались спасти своих дам от общения с земноводными и пресмыкающимися. Несколько альтеров вознамерились отомстить бородатому за причиненные неудобства, но схлопотали по проклятию в лоб, покорно опустились на колени, стали ловить лягушек и распихивать их по карманам.
Ситуация явно вышла из-под контроля. Пожалуй, проповедью тут не поможешь. Люди настолько раскалились, что не станут и слушать. Скорее настучат по голове, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Вот бы окатить их всех из пожарного шланга, да не дождем с лягушками, а чем-нибудь похолоднее… А мысль!
Я сделал шаг вперед и громко рявкнул:
– Да чтобы вас всех трезвяк пробрал до конца дня. Одумайтесь, люди!
Мои слова оказались посильнее ледяного душа. Сам того не желая, я сыграл по предложенным правилам и, кажется, выиграл. Правда, всего лишь маленькую битву, генеральное сражение предстояло впереди.
Только вот на бородача это не произвело никакого впечатления. Он увидел меня, глаза его налились кровью, и мужик открыл рот, собираясь произнести что-то особо впечатляющее. Я схватился за голову, живо вообразив, чем именно, по мнению ругателя, я сейчас порасту.
Ник Красавчег опередил бородача. Он отпихнул меня в сторону, коварно ухмыльнулся, сделавшись при этом сногсшибательным красавцем, вскинул правую руку и выстрелил огненным шаром прямо в лоб скандалисту. Огненный разряд в голову – серьезная мера. И она оказалась своевременной и действенной. Глаза бородача широко раскрылись от удивления, он бревном рухнул на пол.
– Расходитесь по домам. И старайтесь держать язык за зубами, – громко и весомо заявил Ник Красавчег. – Мы разберемся в ваших проблемах. И виновные будут наказаны. А пока что от греха подальше забейтесь в норы, а дома будьте вежливыми и милыми. Уверен, у всех получится!
Люди послушались. Один за другим с поникшими головами они потянулись к выходу. Еще несколько минут назад бузотеры готовы были разгромить участок и наказать окружающих по всей строгости закона независимо от того, виновны они или нет. А сейчас альтерам стало стыдно за то, что они натворили. Я чувствовал их стыд, он сочился из каждой поры их кожи. И беднягам хотелось забиться в норы, как рекомендовал Красавчег, чтобы никто не мог их найти.
Когда Сортировка опустела (поросята и кентавры не в счет), я предложил вернуться в кабинет и выпить что-нибудь для снятия нервной дрожи. Лучше не думать, какой участи я только что избег.
Красавчег поднял руку и сказал:
– Минуту.
Затем обратился к кентавру с погонами лейтенанта:
– Лео, посмотрите, как наш герой там?
Лейтенант кивнул, наклонился над распростертым на полу бородачом и проверил жилу на его шее.
– Жить будет, – вынес он вердикт.
– Хорошо. Отнесите его в камеру, но двери не запирайте, посадите дежурного. Нехорошо выйдет, если он, когда очнется, обнаружит себя под замком. Лучше не злить мужика, пока проклятие действует.

* * *

Первой, когда мы оказались в кабинете, заговорила Карма.
– Скверно выглядит дельце. Мы прошли на волосок от гибели.
– Кто бы ни пожелал нам всего хорошего, он избрал верную стратегию уничтожения альтеров. Нас нельзя уничтожить извне, мы сами это сделаем, – задумчиво произнес я.
Признаться честно, мне срочно требовалось что- нибудь выпить, желательно покрепче. Кто бы ни устроил нам представление, он хотел до нас дотянуться, и у него получилось.
Красавчег подошел к бару, открыл его, взял два стакана, налил в них виски, один из них протянул мне.
– Остальных не угощаю. Вам еще работать.
– А вам? – ехидно поинтересовалась Карма.
– А нам думать, – отрезал он, опускаясь в кресло шерифа.
И правда, подумать было о чем. Кто-то выпустил чуму на наши улицы, и теперь нам придется найти способ загнать ее обратно. А времени для этого у нас в обрез. И с каждой минутой его становилось все меньше.
– Есть мысль, – сказал я и отхлебнул виски.
– Не томи уж. Что придумал? – потребовал Красавчег.
Джек Браун с интересом уставился на меня. Того и гляди протрет во мне взглядом дырку. Карма, казалось, даже не заметила, что я что-то сказал. Ее взгляд был безучастен и направлен куда-то вдаль. Похоже, в этот момент она пыталась разглядеть нечто внутри себя, и у нее это хорошо получалось.
– Помнишь, в прошлый раз с Плаксой нам Зеленый и Злой помогли?
– Было дело, – признал Красавчег и нахмурился.
– Тогда они патрулировали небо и заметили, что над школой творится неладное. А что если мы запустим их снова в полет, и пусть отслеживают, где что происходит. Быть может, мы сможем выяснить закономерность срабатывания проклятий. И она приведет нас к их источнику.
– Идея, конечно, хорошая, – задумчиво произнес Джек Браун.
Вид у него стал донельзя виноватый, словно он где-то ужасно напроказил и хулиганство вот-вот всплывет.
– Но в чем «но»? – спросил заподозривший неладное Красавчег.
– Злой и Зеленый сегодня утром поступили в больницу. Пока ты за преподобным мотался. Они первые попали под раздачу. Повздорили как обычно да припечатали друг дружку в сердцах. Сейчас уже отходят потихоньку. Краем под раздачу попал наш библиотекарь Цер Хаос. Ничего, оклемаются все.
Злой и Зеленый в больнице. Плохо, очень плохо. Они, конечно, те еще хулиганы и забияки, но когда надо, всегда готовы во всем помочь, и помощь их оказывается очень весомой.
– Вот что я думаю, – неожиданно очнулась Карма. – Мы имеем дело с овеществленным проклятьем. Но Исток накрыло не прицельное проклятие. Такое чувство, что наш город окутало магическое поле. И в пределах концентрации поля любое дурное слово оборачивается и превращается в действие.
– Вот уж точно говорят, не пожелай зла ближнему своему, – сказал Красавчег.
– В оригинале фраза звучит по-другому. Поступай с ближним так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой, – поправил я его.
– Именно это я и хотел сказать, – скривился Красавчег.
– Кончайте пререкаться, главное тут не в этом. А в том, что поле может и вовсе не иметь хозяина. Кто-то непроизвольно вызвал его. Вероятнее всего, не имея злого умысла. А быть может, у этого поля и вовсе нет автора. Быть может, наша планета сейчас проходит через какое- нибудь астральное облако, в котором каждое злое слово обретает силу, – рассуждала Карма.
– Теория – это, конечно, хорошо. Но вот что нам делать на практике? – спросил Красавчег.
– Смириться и позволить событиям течь своим чередом, – предложила Карма. – В любом случае, каждый получит по заслугам.
Признаться, в ее словах была доля смысла. Но я не мог позволить любимому городу погрузиться в хаос только потому, что у него такая судьба. Пусть так. Значит, мы перепишем судьбу, и всего делов.
– Пожалуй, есть у меня одна идея, – сказал я.
– Рассказывай, – потребовал Красавчег.
Но я не успел ничего сказать, потому как дверь в кабинет отворилась и ворвался лейтенант Лео. Вид у него был весьма встревоженный, и первое время от волнения он не мог говорить. Но когда все же овладел собой, сумел выдавить из себя:
– Город в огне.

* * *

Пожары на Гороховой и Миллионной улицах удалось унять лишь к вечеру. Осталось невыясненным, что стало причиной пожара. Но горело знатно. Всего за несколько часов выгорело с десяток домов. Покорители огня суетились вокруг пожара, заливали его водой, пеной, но все тщетно: пока сила проклятия не ослабла, огонь полыхал вовсю.
– Вот что любопытно, – сказал Красавчег, когда мы вернулись с пожара ко мне домой.
Как приятно после тяжелого трудового дня забраться в кресло на веранде, раскурить ароматную трубку и выпить по стаканчику виски.
– Явление, которое вызывает проклятие, все время исчезает само. Его нельзя исправить и предотвратить. И сила явления зависит от произнесенного проклятия. Сказал что-то в сердцах – то покрутит, повертит, да отпустит. Может, и пары минут не пройдет. Вспомни, как ты летал. А если от всей души приложить, то может и несколько часов гореть, как сегодня.
– Так-то оно так, но нам от этого ни тепло, ни холодно, – заметил я.
– Это ты, конечно, верно подметил, – сказал Красавчег и сделал глоток виски. – Мне вот что покоя не дает. Люди давно поняли, почему происходит бардак на улицах, почему то на одного, то на другого обрушиваются беды. И ведь никто при этом не задумался: может, стоит что-то изменить. Люди как проклинали друг друга, так и продолжают честить на чем свет стоит. Наступил кто- то кому-то на ногу в толпе – и уже вслед несется: да чтоб тебя! Кто-то возвращается с работы в плохом настроении, видит счастливого и отдохнувшего соседа и думает про себя: ах ты, такой-рассякой… И если раньше эти слова были просто словами, то теперь за каждым словом скрывается угроза.
– В одном ты ошибаешься, Ник, – задумчиво произнес я.
– В чем же? – вскинулся Красавчег.
– И раньше эти слова были не просто словами. Если мы не получали за них по башке, это не значит, что они проходили незаметно для вечности.
– Ты говоришь, как преподобный.
– Так я и есть преподобный, – усмехнулся я, допил виски и налил по новой.
– Что делать будем? – спросил Красавчег.
– Завтра я обращусь к народу. А ты устроишь усиленное патрулирование улиц. Попробуем навести порядок.
– А если не получится? – спросил Красавчег.
– У нас нет права на «если», – отрезал я.

* * *

Ник Красавчег уехал рано утром. После бутылки виски он отказался возвращаться домой, оккупировал мой кабинет и до рассвета сотрясал стены громогласным храпом. В этих условиях я долго не мог заснуть, к тому же в голову лезли разные мысли. Раз за разом я прокручивал в голове предстоящую речь, пытаясь найти верные слова и интонацию. В конце концов, я отбросил в сторону одеяло, встал и накинул халат. Зачем себя мучить, если можно потратить время с большей пользой.
Я лег спать за несколько часов до рассвета. На столе лежали исписанные мелким почерком листы бумаги, на полу валялись скомканные – плоды неудачных оборотов и неверных предложений.
Проснулся я к обеду от стука в дверь спальни.
– Просыпайся, преподобный, а то все на свете проспишь, – раздался самодовольный голос Красавчега.
Я встал, оделся, собрал листы с речью в кожаную папку и, зажав ее под мышкой, покинул спальню.
– Ну ты заспался, – удивленно присвистнул Красавчег. – Прямо медведь в берлоге.
– Все твоими стараниями. Твой храп испугал бы даже мертвого, – проворчал я.
– Докладываю. Пока ты прохлаждался в постели, у нас произошло еще несколько пожаров и так, по мелочи. Главное, что патрулирование дало результаты. Город напоминает тело больного, покрытого лишаем. Мы насчитали двенадцать очагов воспаления. В этих районах города больше всего сбывающихся проклятий, больше всего озлобленных и недовольных альтеров.
– Зараженные районы как-нибудь связаны друг с другом?
– Да, все они находятся в Большом Истоке, – съязвил Ник. – А если серьезно, то очаги воспаления находятся в разных районах города и никак друг с другом не граничат. Чтоб было понятно, проклятия сбываются по всему Большому Истоку, но именно в выявленных районах наблюдается наибольшая их концентрация.
– Замечательно, – оценил я.
– И что же тут замечательного? – возмутился Красавчег, открывая передо мной дверь.
– После того как я произнесу речь, мы понаблюдаем за городом. Если за чертовщиной стоит кто-то из альтеров, мы обнаружим ее источник.
– А если все же некое магическое поле окутало город? – спросил Красавчег, открывая передо мной дверцу машины.
– Если мы имеем дело с полем, боюсь, тут мы совершенно бессильны, – ответил я, забираясь на пассажирское сидение.

* * *

Я зачитал обращение к горожанам Большого Истока с кафедры Храма Всех Благих, настоятелем которого вот уже несколько лет являюсь. В зале собралось много народу, для тех же, кто остался дома, работала теле- и радиотрансляция. Кафедра находилась под прицелом нескольких камер. Говорить под их недреманным оком, зная, что тебя сейчас слышит и видит большая часть жителей города, огромная ответственность. Но мне не привыкать. Полиция часто обращается ко мне, чтобы я озвучил то или иное решение, донес его до народа. Вот и сейчас мне предстояло зачитать обращение не от лица преподобного Крейна, а от имени администрации города и управления полиции. Шериф Ник Красавчег стоял позади справа, подчеркивая официальность каждого слова.
Речь не заняла много времени. Суть ее сводилась к тому, что полиция призвала горожан воздержаться от любых проклятий в чей-либо адрес до выяснения причин происходящего на Большом Истоке. Вкратце я обрисовал ситуацию, пояснил, что своими словами, негативными эмоциями мы создаем реальность вокруг, и призвал быть ответственными не только за свои поступки, но и за каждое произнесенное слово. Закончил я классическими фразами «не возжелай ближнему своему»  и «не делай того, что бы ты не хотел, чтобы делали с тобой».  Ну, или приблизительно так. После меня выступил Ник Красавчег. Он подтвердил официальный статус моего заявления и попросил всех расходиться по домам и сохранять спокойствие. Как только ситуация прояснится, жители города тут же будут об этом оповещены.
– И что теперь? – спросил Красавчег, когда дверь моего кабинета отрезала нас от прихожан.
На всякий случай возле кабинета Ник поставил двух кентавров. Мало ли, виновник всех наших бед присутствовал на обращении и попытается взять быка за рога, не отходя от кассы.
– А теперь нам остается только ждать, ждать и ждать, – ответил я, раскуривая трубку.

* * *

Понятное дело, мое обращение носило рекомендательный характер. Не могли же мы кидать за решетку каждого, кто выругается в адрес соседа, чей пес нагадил у него на лужайке. Так что оставалось надеяться на сознательность альтеров, хотя, признаться честно, надежда таяла с каждой минутой. Альтеры народ свободолюбивый, и они никогда бы не стали жить на Большом Истоке среди себе подобных, если их что-то не устраивало или ограничивало. А на то, что обычники, по сути, выселили нас в резервацию, никто не обращал внимания. Соль вовсе не в этом.
После моего обращения количество вредоносных проклятий резко пошло на убыль. Довольная физиономия Ника Красавчега служила тому красноречивым свидетельством. Он не вылезал из храмового кабинета, принимая сообщения из полицейского участка, куда все меньше и меньше обращались альтеры, пораженные чужими проклятиями.
– Может, а ну его? – предложил Красавчег под вечер.
– О чем ты говоришь? – спросил я.
– Не стоит нам этого вредителя искать, кто бы он ни был. Положение вроде стабилизировалось.
– Временное затишье перед бурей. Скоро альтерам надоест сдерживать себя, и плотину прорвет. Не хотел бы я оказаться на пути лавины.
Красавчег не нашел, что сказать в ответ.
Нику надоело бездействовать, но я все же решил немного выждать. Плохо, если мы наведем шорох на районе, а в результате ничего не получим. Нику моя идея не понравилась, но он все же не возражал. Умею я убеждать альтеров.
С наступлением вечера мы выдвинулись к полицейскому участку, поближе к эпицентру событий. Нас встречал Джек Браун. Пришлось выслушать развернутый доклад о положении дел на районе. Все выглядело весьма и весьма обнадеживающе. Количество вредоносных проклятий практически сошло на нет. Встречались единичные случаи: на площади Конституции один из альтеров пожелал другому провалиться сквозь землю. Бедолага на глазах изумленных горожан погрузился в асфальт. Никто ему не помог. Даже руку помощи не протянули. Просто не успели. На проспекте Ветеранов прорвало трубу после того, как одну милую даму обсчитали в магазине на несколько монет.
По сравнению с предыдущими катастрофами эти два инцидента казались детским лепетом. Каждый час кентавры сменяли друг друга в патрулировании улиц, а мы получали свежие сводки с передовой. Растревоженный городской улей постепенно успокаивался.
Глубоко за полночь в кабинете шерифа появилась Карма, выглядела она усталой, но довольной.
– Зеленый и Злой пришли в себя. Зеленый требует выпить. Злой – чтобы его выпустили на свободу. Оба весьма раздражены. Им объяснили суть вещей, пока что они сдерживаются, но того и гляди пойдут во все тяжкие.
– Вкатите им снотворное, чтобы мы их пару дней не видели, – порекомендовал Красавчег.
– Главное, чтобы не слышали, – поправил я.
Карма улыбнулась и ушла.
Прошло еще несколько часов, прежде чем я решил, что мы готовы действовать. Красавчег нанес на расстеленную карту города свежие данные, поступившие от кентавров, и вызвал Джека Брауна. По всему выходило, что город окончательно успокоился. Единичные вспышки не в счет.
– Кажется, в яблочко, – заметил я и ткнул пальцем в район Звездной улицы.
– Где ты тут яблочко видишь? – спросил Красавчег.
– Смотри: по статистике за ночь все очаги воспаления пропали. Единичное чертыхание не в счет. Все мы люди, все мы человеки, несмотря на то, что альтеры. Вот тут, с поправкой на ветер, все время кто-то кого-то по матушке поминает да проклинает сверх меры. Подбрось да выбрось, кажется, я знаю, где искать гада.
Раздался глухой удар, затем снова. Из-под стола выбрался обиженный Красавчег. Еще бы: сперва приложиться черепушкой к потолку, а затем всем скелетом об пол хряснуться. Приятного мало.
– Ты бы следил за языком, – укоризненно пожелал Ник.
Я виновато развел руками и сложил их на груди крестом. Мол, не виноват, оно само вырвалось.
– Итак, ты считаешь, что здесь живет наш злодей? – ткнул пальцем в Звездную улицу Красавчег.
– Уверен просто.
– И как мы его найдем? Тут домов сорок. В каждом по двадцать квартир минимум. С поквартирным обходом нам и до следующей недели не управиться.
– Можно, конечно, эксперимент поставить. Повыражаться возле каждого дома; где срабатывает лучше, там, значит, наша цель, – предложил я.
– Не нравится мне все это, – оценил Джек Браун.
– И мне тоже, – согласился я. – Тогда давайте пораскинем мозгами. Кто тут у нас живет? И первый попадает под описание?
– Там многие живут. Улица большая да неспокойная к тому же. Ральф Волнорез, Цер Хаос, Сэм Доходяга, Стив Простыня, Прокопыч, просто Прокопыч, Коля Туз. Всех и не перечислишь, – задумчиво нахмурился Красавчег, приобретая вид топ-модели.
– Придется все-таки вернуться к поквартирному обходу, – сказал я, раскуривая трубку.
– Разрешите мне взять след? – решительно заявил Джек Браун.
– Какой след? Тут и следом-то не пахнет, – сказал Ник.
– Эти проклятия воняют похуже, чем ботинки, испачканные в собачьем дерьме, – возразил Джек. – Я считаю, что стоит попробовать. Пусть наши ребята ходят по квартирам, а в это время я отработаю свой метод.
– Что скажешь? – взглянул на меня Ник.
– Попытка не пытка. Мы ничего не теряем, – ответил я. – Джек может приступать. А обход придется до утра отложить. Иначе перебудим жителей, на нас еще и не такие проклятия сложат.

* * *

Джек Браун – профессионал своего дела. С этим не поспоришь. Но бегать за ним по парадным и подворотням – пустое и никому не нужное занятие. Он ищейка, одним словом. Ему не требуются напарники. Поэтому мы с Красавчегом расположились в машине, ожидая, когда Браун найдет верный след, пили горячий чай из термоса да закусывали вегетарианскими бутербродами. Их нам Карма в дорогу собрала.
Кентавры, переодевшись в штатское, оцепили район. Так что мы находились в безопасности, пусть и относительной. То в одном окне вспыхивало зарево воплотившегося в жизнь проклятия, то в другом дребезжали стекла.
Но мы не обращали на это внимания, главное причина, а не следствие.
Ранним утром кентавры начали поквартирный обход, а Джек Браун словно сквозь землю провалился. Никаких новостей.
– Кажется, со следами все-таки туго, – сказал я.
– Я и не ожидал быстрого результата. Мы должны были попробовать, – откликнулся Красавчег, дуя на чай из термоса.
В ту же минуту в лобовое стекло ударил кусок говяжьей вырезки и сполз на капот, оставляя кровавый след.
– Интересно, кому адресовалось приветствие и за что такие кары? – поинтересовался Красавчег.
Я очень сомневался, что ему и правда это интересно. В последнее время мы столько всего пережили, что устали удивляться. В пассажирскую дверь постучали, я обернулся и увидел довольное лицо Джека Брауна. Сперва я его не узнал, уж очень он был похож на собаку, но постепенно черты лица разгладились, и Джек Браун вновь стал самим собой.
– Я нашел его. Я нашел его, – произнес Джек с придыханием.
И тут же получил говяжьей ногой, взявшейся из ниоткуда, по голове. Он пошатнулся и упал на асфальт.
Я выскочил из машины. Ник уже перемахнул через капот и склонился над телом кентавра. Джек был в отключке.
– Кажется, наш забияка не хочет, чтобы его рассекретили, – заметил я.
– Карма бы сейчас сказала, нефиг столько гамбургеров жрать. Вот Вселенная и ответила, – произнес Красавчег, распрямляясь. – Что делать будем?
– Если надежды на Джека больше нет, попробуем сами поискать, – задумчиво произнес я.
Красавчег связался с командирами поисковых групп. Поквартирный обход пока не принес результатов.
– И как ты себе это представляешь? – спросил Ник, разглядывая тело Джека Брауна.
– Он пришел вон оттуда. Пошли, прогуляемся. Может, что и увидим, – сказал я и зашагал в сторону подворотни.
Ругательство застыло на губах Красавчега, я почувствовал, как наэлектризовалось пространство вокруг, но он все же сдержался.

* * *

Идти по чужому следу, если ты не ищейка, тяжело, если не сказать невозможно. Но у меня было маленькое преимущество. Я взглянул особым взглядом на Джека Брауна и уловил отголоски того, что он нашел. Так что я знал, где нам предстоит искать.
Неказистое серое четырехэтажное здание с наполовину ушедшим под землю первым этажом. Таких по городу осталось мало. Его давно стоило бы снести, но руки у администрации не доходили. У администрации вообще редко до чего доходят руки, пока не прорвет, не взорвется или не затопит. Увидев дом, я понял, что с адресом мы не ошиблись. Джек Браун здесь был. Именно сюда привел его след.
– Мы почти у цели, – указал я на бетонного уродца.
Красавчег тут же связался с оперативным штабом, и вскоре сквер возле дома был заполнен кентаврами в штатском. Они сидели на скамеечках, читали газеты, курили трубки, в общем, делали вид, что они естественная часть городского пейзажа. Любители свежей прессы в восемь утра в одинаковых серых пальто. Картинка вызывала подозрения с первого взгляда. Любой дурак почувствует, что дело пахнет жареным. Нашим кентаврам еще учиться и учиться тонкой работе.
В сопровождении двух служивых, одним из которых был лейтенант Лео, мы вошли в центральную парадную. Когда-то, входя в дом, люди сразу поднимались наверх, теперь же нам предстояло спуститься на несколько ступенек по самодельной деревянной лестнице, чтобы потом подняться на первый этаж. Дом медленно погружался в землю, жители боролись с этим как могли.

Чутье вело меня, словно навигатор. Наша цель несколькими этажами выше. Первым шел я, затем Красавчег, и уж потом кентавры. Они вооружились, готовые стрелять по первому шороху.
Подъем дался легко. Каждую минуту мы ожидали нападения. Получил все-таки Джек Браун коровьей ногой по голове. В совпадения я не верил. Но мы без происшествий добрались до последнего этажа и оказались перед старой дверью, обитой синим дерматином.
– Тут, – сказал я.
Красавчег тяжело вздохнул, размял пальцы, чтобы в случае опасности произвести огнеметание, и аккуратно постучал. Не стоит пугать клиента раньше времени.
Ничего не произошло. Пришлось повторить стук. Дверного звонка не наблюдалось. Из-за двери послышались неуверенные шаги, и глухой голос произнес:
– Кого там нелегкая принесла?
Я приготовился к бою. В отличие от остальных кентавров, мое оружие – слово, и я произнес:
– Хотелось бы поговорить. Я преподобный Крейн.
– Я занят. Может, попозже.
– Дело не терпит отлагательств.
Хмурое лицо Красавчега разгладилось. Он улыбнулся и сказал:
– Слава, кончай барахориться. Открывай дверь.
– Шериф, и вы тут?
Послышался шум в замке, и дверь открылась.
На пороге стоял худой невзрачного вида парень с всклокоченными волосами в старом поношенном халате и очках. А ведь я его знал. Местный пьянчужка, Слава Не Пришей Рукав, его все так звали и не придавали ему никакого значения. Никто толком не знал, кто он такой, чем занимается, какой у него талант. Время от времени его можно было встретить на улицах Большого Истока, в недорогих забегаловках за кружкой пенного пива, или в парках и скверах, где он любил сиживать на скамейках с увесистым томом криминального чтива и обязательной бутылкой, спрятанной в бумажный пакет. Но при этом, кто бы ни присел с ним за один столик, рядом на скамейку, или просто решил пройтись до соседней улицы, Слава всегда был рад общению. Говорят, даже Зеленого видели с ним в Парке Авиаторов за шахматной доской в компании батальона бутылок «Протоки № 3». Все звали его просто Слава, никто про него ничего толком не знал. Он потому и получил прозвище Не Пришей Рукав. Такая у него судьба, или карма, как сказала бы на это Карма.
Слава обвел нас мутным от недосыпа и алкоголя взглядом и пробормотал:
– Хорошо, что вы пришли. Я хочу вам кое-что показать. У меня, кажется, наконец-то получилось. Да крутись все на вертеле три раза.
Где-то в соседней квартире вспыхнул пожар и раздались испуганные крики, но Славу это нисколько не взволновало.
Первым вошел я. Ник обернулся к кентаврам и попросил их остаться за дверью. Нечего парня пугать. Ведет он себя мирно, хотел бы устроить дебош – давно бы что-нибудь отчебучил, с порога.
К квартире Славы Не Пришей Рукав больше всего подходило определение «берлога». С первого взгляда не оставалось сомнения, что здесь живет увлеченный человек. Все окружающее пространство занимали раскрытые книги, исписанные листы бумаги и грязная посуда. Пустые бутылки неровными рядами стояли вдоль обшарпанной стены.
– Преподобный, вы очень вовремя. Я хотел идти к вам. Подумал только, а тут вы. Шериф нам тоже потребуется. Это же прорыв. Это же невероятно. Сам не могу поверить до конца.
Слава суетился, брал книги, откладывал в сторону, уронил на пол стопку листов, которые разлетелись в разные стороны, пролил холодный кофе на какие-то фотографии. Выругался смачно. Но все время твердил одну и ту же фразу про «прорыв» и «пораженное воображение». Я обменялся взглядами с шерифом. Парнишка совершенно чокнутый, никаких сомнений. Но рано делать окончательные выводы, может, у него есть на то причины. В конце концов, все альтеры немного чокнутые.
На толстый том в коричневом переплете с непонятными символами на обложке выбежал большой коричневый таракан и деловито осмотрелся.
– Ладно. Ладно. К черту, – обеспокоенно заломил руки Слава.
Таракан лопнул, словно мыльный пузырь.
– Не буду мучить вас теоретическими выкладками. Присаживайтесь. Преподобный, лучше всего на диван. Вон там.
Слава махнул рукой куда-то назад. Я обернулся и увидел непригодную для посадки поверхность. Диван выглядывал из-под вороха одеял, книжек и башни коробок из-под пиццы «От Толстого Тома». Венчала башню скомканная жестяная банка «Протоки № 3». Может, Зеленый к нему в гости заходил. После обезумел и полез к Злому с кулаками. Чем не вариант.
Ник нахмурился. Идея садиться на помойку ему очень не понравилась. Мы остались стоять. Слава куда-то исчез и долго не появлялся. Мы уже начали беспокоиться, не запудрил ли он нам мозги и не слинял ли под шумок, разыграв перед нами спектакль, как Слава вернулся в комнату, таща в руках тяжелую черную пластиковую коробку.
– Вот. Вы сейчас все сами увидите.
Расчистив рабочий стол, – то есть попросту спихнув все, что на нем громоздилось, на пол, – он водрузил коробку на освободившееся пространство и снял верхнюю крышку. Перед нами оказался аппарат неизвестного назначения, но больше всего он напоминал старый монитор от компьютера. Слава присел на корточки и практически забрался под стол. Через минуту поисков он извлек клавиатуру, которую незамедлительно воткнул в заднюю стенку монитора.
– Минуту терпения, господа, товарищи, братья. Сейчас все будет.
Слава резко хлопнул себя по лбу ладонью.
– Какой же я невоспитанный. Я же ничего не предложил вам выпить. У меня есть чудесное пиво.
Я обернулся и с сомнением посмотрел на смятую банку «Протоки № 3» на вершине башни коробок из-под пиццы. Думаю, что у нас со Славой разные вкусы.
– Спасибо, ты лучше покажи свое изобретение, – предложил я.
Красавчег наклонился ко мне и прошептал:
– Он псих. Он даже не удивился, что мы к нему утром завалились.
– Сейчас все увидим, – ответил я.
Слава долго возился над монитором, наконец, ему удалось включить прибор. Тот уныло замерцал, появились настроечные таблицы. Слава обернулся к нам с гордым и довольным видом.
– Перед вами единственная в мире машина для исполнения желаний.
Признаюсь честно, я не был готов к такому заявлению. Даже захотелось выругаться, еле сдержался.
– То есть как? – спросил Красавчег.
– Попрошу меня не перебивать.
Слава прокашлялся, как заправский лектор, взял не глядя стакан с подозрительной бурой жидкостью, в которой плавали не справившиеся с невыносимой легкостью бытия мертвые насекомые, и отпил.
– Мы имеем перед собой беспрецедентное в науке изобретение. Не побоюсь этого слова, способное перевернуть весь мир с ног на голову. Такого вы еще не видели. Моё изобретение стоит на одном уровне с такими открытиями, как закон всемирного тяготения, ядерная бомба, машина времени, вестерн бургер средней прожарки с соусом барбекю и театр кабуки, или кабуци, не помню, как правильно. Я работал над изобретением последние пять лет. Я начал над ним работу еще в Институте на Большой земле, до того, как меня перевели в Специализированную лабораторию на Большом Истоке, где созданы все условия для работы ученых такого уровня. Итак, я представляю вам машину для исполнения желаний.
Слава обвел нас торжествующим взглядом. Я с трудом удержался, чтобы срочно не вызвать санитаров. Надо же узнать, как эта дрянь работает и как ее отключить. Так что санитары подождут.
– Не буду вдаваться в принципы работы уникального изобретения. Информация эта будет интересна только узкому кругу специалистов.
Взгляд Ника Красавчега говорил о готовности шарахнуть огненным шаром в лоб нашему психу.
– Теперь же о главном. Эта машина сконструирована так, что исполняет желание любой степени сложности, если оно не влечет за собой уничтожение всего мироздания. Мало ли, она попадет в руки сумасшедшему. Мне пришлось вводить целый блок правил и ограничений. И теперь машина способна анализировать полученное желание, оценивать степень риска и прогнозировать возможные последствия. Не буду скрывать, над решением этой задачи я бился последние несколько недель.
Неужели корень всех наших бед в дурацкой машине? Я с недоверием уставился на монитор с одиноким мерцающим курсором. Неужели вот эта штуковина смогла перевернуть жизнь нашего городка. Бред какой-то. Где это видано, чтобы клавиатура подсоединялась напрямую к такому допотопному монитору. На моноблок серое сооружение с экраном не похоже.
Я готов поверить в то, что альтер способен творить чудеса. Каждый из нас рожден творить чудеса, именно поэтому нас спрятали на Большом Истоке. Но чтобы чудеса творила машина – это выглядело странно, надуманно, невероятно.
– А как машина узнает о желании? Чтобы начать думать, анализировать, исполнять? – спросил Ник Красавчег.
Судя по его хитрому, искривленному и оттого прекрасному лицу, он тоже не доверял безумному изобретателю.
– Для этого надо ввести желание внутрь машины, при помощи клавиатуры, – ответил Слава, довольный собой.
– То есть просто напечатать? – спросил я.
– Именно так.
– И никакими другими способами желание не может попасть в машину? – уточнил Красавчег.
– Исключительно посредством клавиатуры.
Ну, вот и ответ на наши сомнения. Это что же получается. Люди перед тем, как проклясть соседа, бегали к Славе и печатали у него на клавиатуре. Бред, однозначно.
– И что? Ваша машина работает? – спросил Ник.
Слава засмущался.
– Если честно, то не очень. Через раз срабатывает. Иногда сильно косячит. Но я над этим работаю. Я все исправлю. Главное, что принцип, по которому она собрана и запрограммирована, работает.
– А попробовать можно? – спросил Красавчег.
– Не уверен, что получится. Но попробуйте, – согласился Слава.
Ник приблизился к машине желаний, подозрительно осмотрел клавиатуру. Мы оба помнили, из какой мусорной дыры Слава ее извлек. Красавчег с сомнением хмыкнул, извлек из кармана перчатки, надел их и только после этого напечатал предложение: «Хочу стакан свежего молока».  С опаской нажал кнопку ввода и… ничего не произошло.
– Я же говорю, что она не всегда срабатывает. Но главное, что я на верном пути, – начал оправдываться Слава.
– Мы видим, – поспешил я его успокоить. – Вячеслав, мы хотели бы переговорить с шерифом. Оставим вас на пару минут. Вы заняты полезным делом, надо решить, чем можем вам помочь.
Я взял Ника за руку и увлек за собой. Мы вышли из квартиры. Красавчег приказал одному из кентавров занять пост внутри и внимательно следить за горе-изобретателем, как бы он от волнения чего не учудил.
На всякий случай я спустился с Ником на лестничный пролет, чтобы нас никто не подслушал.
– Я думаю, мы нашли, что искали, но дело не в машине. Вернее, не совсем в ней.
– Я тоже так думаю. Но плохо представляю, как нам разобраться и понять, что к чему.
– Я думаю, что машина, чем бы она ни была, вырабатывает некое поле, которое позволяет исполняться проклятиям. Слава изобрел машину, только не желаний, а проклятий.
– И что ты предлагаешь? – спросил Ник.
– Сейчас вернемся, скажем, что оценили важность его изобретения и решили отвезти его и машину в более удобное для работы место. Доставим его сразу в Дом Покоя. Там есть камеры-глушилки. Они нам и помогут избавиться от машины.
– Ты шутишь? – удивился Красавчег. – В Дом Покоя помещают только тех, чья вина доказана в суде и кто приговорен к конкретному сроку. Мы не можем вот просто так взять парня и засунуть в камеру, потому что нам так захотелось.
– Мы должны, иначе через пару дней Большой Исток превратится в дымящиеся руины. Надо оборудовать ему кабинет в камере, пусть думает, что занимается полезным для человечества делом. И тогда он даже не заподозрит подвоха.
– Хорошо. Надо попробовать. Я отдам соответствующие распоряжения, – после непродолжительного колебания согласился Красавчег.

* * *

Все прошло куда более спокойно, чем мы рассчитывали. Слава Не Пришей Рукав с радостью согласился с предложением переехать в новую лабораторию и за какие-то полчаса упаковал чемоданы. Мы подогнали комфортабельный минивэн и перевезли изобретателя в Дом Покоя, где к нашему приезду успели оборудовать одну из камер-глушилок для приема специального гостя – машины проклятий. Славу же пока решили не изолировать. Посадили в простую камеру предвариловки.
Камера-глушилка – это одиночное строго охраняемое помещение, в котором содержат особо опасных альтеров, из тех, что не могут контролировать свой талант и чьи преступления опасны для всего сообщества альтеров в целом. За время существования Большого Истока в глушилки отправили от силы пять человек. Глушилка негуманное место. Преступник сидит в ней и знает, что отбывает наказание. Поэтому мы либо пытаемся перевоспитать заигравшегося альтера, либо ищем альтернативные методы лечения, а до поры до времени погружаем его в искусственный сон. Так поступили с Мотыльком. Глушилка же – это, как правило, навсегда.
Когда Слава Не Пришей Рукав оказался в Доме Покоя, над ним сразу же стали работать специалисты. Машину поместили отдельно, а его отдельно. Сказали, что ему следует немного отдохнуть. А то он сильно переутомился и может где-нибудь напортачить. Слава остался удовлетворен объяснением.
Мы вместе с шерифом отправились в участок, чтобы изучить положение дел на улицах.
По логике вещей, с изолированием машины проклятий чертовщина должна была прекратиться, но то ли альтеры уже привыкли к падению кирпичей на головы соседей после неосторожных ругательств, то ли сохранялось остаточное поле в атмосфере, но ситуация на улицах к лучшему не изменилась.
Я расположился в гостевом кресле, дымя трубкой. Ник предложил стаканчик виски, но в кабинете сидела Карма, она меня смущала, и я отказался. По очереди мы ознакомились с полицейскими отчетами. Дело было дрянь, но надежда оставалась.
– Как поживает Джек Браун? – спросил я.
– Его отвезли в больницу. Врачи осмотрели, не нашли ничего подозрительного. Все в порядке, – ответила Карма.
– Нашего Джека не так-то просто пришибить. Он у нас железноголовый, – заявил Красавчег.
– Ник, я вот что думаю. Странно как-то все, ты не замечаешь? За последние полгода у нас на Большом Истоке случилось больше происшествий, чем за три предыдущих. Каждое из этих событий чрезвычайной важности, способное изменить наш мир или уничтожить его. Ишибаши, мальчик Вселенная, Палач, Плакса, теперь вот Машина Проклятий, и это еще не полный список. Такое ощущение, что нам подбрасывают проблемы, нами играют, преследуя какие-то цели. Если бы мы упустили хотя бы одного из этих альтеров, Большой Исток взорвался бы, превратился в руины. Каждый раз мы бродим по краю пропасти, но пока не свалились. Ты не задумывался об этом? – спросил я.
– Признаться честно, мне было некогда об этом думать. У нас то одно, то другое. Но теперь, когда ты сказал, чувствую, что в этом что-то есть, – нахмурился Красавчег.
Я поймал на нем заинтересованный взгляд Кармы и почувствовал волну ревности.
– И ты полагаешь, что это не совпадения? – спросила Карма, заметив мою реакцию.
– Я уверен, что совпадений не бывает. Несколько чрезвычайно могучих альтеров один за другим оказывались в Большом Истоке и ставили под удар сам факт существования нашего города. Всегда есть причины происходящих событий. Чем дольше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь в том, что за всеми этими событиями кто-то стоит. Назовем его Дирижер. Он пытается либо уничтожить Большой Исток, либо взять его под контроль. В любом случае мне это не нравится. Но я убежден, что Дирижер существует.
– Очень любопытная теория, есть над чем поразмыслить, – произнесла Карма. – А может, нам ниспосланы испытания, которые мы заслужили? И то, как мы из них выйдем, покажет, заслуживаем ли мы дальше жить с нашими талантами.
– Может, конечно, и так. Может, и так. Но идея с Дирижером мне нравится больше, – сказал я.
Красавчег хмурился и молчал. Но чувствую, мне удалось заставить его задуматься.

* * *

Машину Проклятий поместили в камеру-глушилку. Прошло десять часов, но количество происшествий, связанных со сбывшимися проклятиями, не уменьшилось. Цифры говорили обратное. И пусть жители еще соблюдали запрет на проклятия, вернее старались соблюдать, но капля за каплей подтачивала плотину, грозя ее прорвать к утру. Человеческую натуру сложно переделать.
– Что-то не так, – поделился я своими опасениями с Красавчегом.
Ник пару минут назад проснулся. После утомительного ожидания он задремал прямо на рабочем столе. Теперь он зевал и туго соображал.
– В смысле?
– Машина в камере. А проклятия все равно сбываются.
– Да ладно. Все меньше и меньше, – потянулся Ник и выпил воды.
– Цифры говорят обратное.
– Статистика врет, на то она и статистика, – упорствовал Ник.
– Подбрось да выбрось, посмотри правде в глаза, – вспылил я.
И тут же вместе с креслом взлетел к потолку. Перекувырнувшись через голову, я выполнил сложный акробатический кульбит и вернулся в исходное положение.
Мой полет окончательно стряхнул с Красавчега сон.
– Можешь не продолжать, – испуганно попросил он. – Верю тебе окончательно. Что делать будем?
– Давай прокатимся к Дому Покоя? Посмотрим, что там да как. Судя по всему, Машина Проклятий совсем не работает. Дело не в ней.

* * *

Мы застали Славу Не Пришей Рукав в состоянии дикого возбуждения. Он расхаживал по комнате, выделенной ему для временного проживания, из стороны в сторону, что-то бормотал, ругался почем зря и требовал, чтобы ему позволили продолжить работу.
Мы не стали заходить к нему, выслушали доклад охранников и понаблюдали за Славой через окно. Изнутри оно выглядело как большое зеркало, в котором Слава время от времени пристально себя рассматривал.
– Кажется, я знаю, что нам делать, – задумчиво произнес я.
– Говори, – потребовал Ник.
– Надо поместить Славу в глушилку и понаблюдать. Если происшествия на улицах прекратятся, вынести из глушилки машину и посмотреть, что будет. Уверен, что через каких-то пару часов мы получим результат.
До окончания эксперимента мы с Красавчегом решили остаться в Доме Покоя. Все вышло, как я и предположил. Когда Слава Не Пришей Рукав оказался в глушилке, проклятия перестали сбываться. Я даже провел эксперимент, несколько раз пожелал Нику нехорошее и пару раз произнес: «Подбрось да выбрось», – и все без побочных эффектов.
Когда Машину Проклятий вынесли из глушилки, эффект сохранился. Мир вернулся к прежним границам. Каждое произнесенное нами слово, пускай даже и в сердцах, оставалось просто словом, а не хитроумным проклятием, мечтающим воплотиться в реальность.
Ник Красавчег распорядился вернуть бесполезную Машину Проклятий Славе Не Пришей Рукав, но из глушилки его не выпускать до окончания следствия. День давно закончился, расходиться не хотелось, поэтому мы отправились ко мне.
– Крейн, скажи, как так получилось, машина эта Славкина – просто кусок железа? – спросил Красавчег, расположившись со стаканом виски в любимом кресле на крыльце моего дома.
– Именно. Мы взяли ложный след. Хотя если быть точным, след был верный, только выводы мы сделали неправильные. Машина не может исполнять желания или проклятия. Машина – она просто машина, при этом не работающая. Там просто нечему работать.
Я раскурил трубку, сделал маленький глоток виски и затянулся.
– А мы с тобой поверили в эту чертову машину. Слава смог нас убедить в том, что машина во всем виновата. Он сам верил в ее могущество. А все это время именно Слава воплощал в жизнь всю площадную брань, все проклятия, сказанные в сердцах. Делал ли он это специально? Вряд ли. Уверен, что он даже не подозревал о существовании у себя такого таланта. Он был убежден, что он гениальный ученый, что его цель – создать машину желаний. Он был так убежден в том, что это его призвание, что не заметил, как сам стал машиной. Вот только желания, которые он исполнял, были, мягко говоря, с душком. Держать Славу в глушилке несправедливо. Он не виноват, что он такой.
– Но и выпускать нельзя. Он не совсем здоров. Мы создадим ему все условия для работы. Пусть занимается исследованиями. Мы будем его лечить, и когда он выздоровеет, сможем выпустить в город. А пока он опасен для общества, – заключил Ник Красавчег, подняв кверху указательный палец.
Вокруг ногтя плясало пламя.
– Каждый человек, альтер должен нести ответственность за свои таланты. Вот что главное, – заявил Красавчег. – Словами мы создаем мир. Поэтому надо следить за языком. А то однажды мы можем проснуться, и мир вокруг нам не понравится. И это страшно.
– Подбрось да выбрось, – согласился я, вдруг вспомнил, что за неосторожные слова может последовать расплата.
Но мне за них ничего не было.

Ирина Лазаренко 
Деликатная напасть

– Построить деревню и отдать суккубам? – переспросил дядька Пузан.
Староста пожал плечами и протянул ему бумагу с печатью – на-ко, сам погляди. Пузан действительно поглядел – чисто барашек на новую изгородь, поскольку был дядька туповат и малограмотен.
Староста Адыр грузно перевалился с ноги на ногу, пожевал тонкими губами и ещё раз потряс бумагой. Было ему неловко. С одной стороны, общее настроение он разделял и видеть соседями суккубов не желал ни на вот столечко. С другой стороны – он, ставленник власти в деревне Сливке, обязан был найти предписанию хорошо звучащее объяснение и обеспечить его выполнение.
– Сами знаете, теперя повсюду такое, – Адыр нахмурил брови, вперился взглядом вдаль и, с трудом припоминая мудреные слова, старательно выговорил, – по мирному уговору меж Человеческим Соизмерением и Другомирьем, Соизмерение принимает на поселение жителей невозможно перенаселенного Другомирья, каковые…
– Тьху, – досадливо выдохнул кто-то в небольшой толпе, выражая мнение односельчан.
Староста сбился, помолчал и кисло закончил:
– Каковые обязовываются соблюдать законы нашего Соизмерения и всё такое прочее. Словом, во-первых, возмущаться нечему, а во-вторых, с этим всё равно ничего не поделать. Кроме того, деревню для суккубов и без нас построят. А наша задача несложная – получить уведомление и подписать своё согласие.
– А если не подпишем? – для порядка спросил кузнец. Невысокий, жилистый, уже немолодой, он пользовался большим уважением деревенских жителей, поскольку вылезал редко, но всегда по делу.
Адыр поморщился.
– Тогда нам сюда определят кого похуже суккубов, да? – угадал кузнец и трубно хохотнул. – Что же это получается за согласие, когда нас уведомляют, а мы примиряемся?
– Да чем вам плохи суккубы? – принялся увещевать староста, зная, что от бумаги всё одно не отвертеться. – Они ж смирные, оседлые, работящие. А если б к нам эльфов определили, а?
По толпе прошелестело «Боги, сохраните!». У вредоносных, не поддающихся никакому вразумлению эльфов была исключительно дурная слава. Хотя на самом деле никто не поручился бы, что длинноухие и вправду могли за обиду сжечь дом вместе с жителями или что они любили красть сговоренных невест. Или что сводили со дворов собак и жрали их сырыми. Или… нет, наверняка никто не знал, сколько истины в этих слухах. Но что эльфы были шумны и грубы, всем занятиям предпочитали шатание по округе без дела, тащили всё, что плохо лежит – это установленная истина. И что длинноухие нахально задирали местных жителей, пьянствовали, не брезговали вымогательством – тоже не вызывало сомнений.
Иногда за нарушение общинных устоев Соизмерения некоторых эльфов высылали обратно в Другомирье, но случалось это куда реже, чем их мелкое и не мелкое пакостничество.
Ещё год назад люди пугали непослушную детвору волками и бабайцами, но нынче не было для местных жителей никого страшней и омерзительней эльфов.
– А если бы, – продолжал, входя в раж, Адыр, – если бы нам сюда прислали кентавров, что посевы топчут и кроют без разбору коров и кобылиц? А?
– А говоришь, пришлые должны блюсти общинные законы, – сказал кузнец с такой укоризной, словно это староста вытаптывал посевы и домогался кобылиц.
Предпочтя не расслышать кузнеца, тот повысил голос:
– Мы и не заметим, что суккубы рядом поселились! Станут себе тихонько поживать, шерсти диковинные прясть, единорогов разводить…
– Каких таких единорогов? – снова ожил дядька Пузан. – Разе ж единорог приблизится к суккубу? Всем же ведомо из бабкиных баек: тех чудных коней с рогом может токо девица изловить, а из суккубов какие девицы?
– Наслушаешься дуростей, а потом несешь не пойми чего, – укорил его староста. Сам он, в отличие от Пузана, бывал в городе не менее десяти раз за год, потому считался в деревне человеком учёным и много повидавшим. – Девицы – они ж с причудами всегда, капризные, заносчивые. А единорог, как всякая скотина, ласку любит. Суккубы же с любой животной могут уговориться, вот и коней рогатых разводят, и ещё козочек каких-то чудных, и шерсть с них чешут. Словом, справные, работящие соседи. Чего нам ещё надобно, а?
В толпе долго молчали, переглядываясь, и в конце концов причину общего замешательства озвучил дед Вась:
– Так а ежели они озоровать станут?
Староста принялся старательно свертывать бумагу трубочкой, всем своим видом давая понять, что разговор закончен. Но дед Вась этого вида не понял и продолжал:
– Ты скажи, чего делать, Адыр? Вот ежели они начнут приходить и того. желания срамные проявлять? А я уже, кхем. могу и не сдюжить! Позору ж не оберешься!
Сбивчивую речь прервал звук смачного подзатыльника. Жена деда Вася, сухощавая старуха, снова занесла большую смуглую ладонь, и дед, виновато втягивая голову в плечи, попятился. Староста сунул свернутую бумагу в карман штанов и оглядел собравшихся:
– Ну что, решили, все согласные? Вот и славненько.

* * *

Деревню для суккубов построили приехавшие из города люди. Очень быстро – местные и оглянуться не успели, а в сотне шагов за околицей уже появилось два десятка домиков. Привозили их наполовину готовыми, сгружали с подвод сразу цельные стены – лёгкие, диковинные, по виду – сделанные из соломы пополам с глиной.
Вселились суккубы тоже без проволочек. Раз-два – и деревня Новая ожила, разбились у домов садики, повисли на заборах горшки и крынки, вырос большой загон для пары единорогов и малый – для кудрявых козочек.
Жители деревни Сливки не торопились знакомиться с новыми соседями, да и суккубы не рвались задружиться с местными. Люди, конечно, поглядывали в сторону приезжих часто и с любопытством, но издалека не могли разглядеть ничего помимо стройных фигур в ярких цветастых платьях. Если бы не крутые бараньи рога – с такого расстояния их немудрено было принять за обычных женщин. А ещё суккубы отличались от людей походкой: высоко поднимали колени и ступали копытчатыми ногами мягко и аккуратно, как бредущие по болоту цапли.
Первыми, как водится, осмелели кошки и дети. Малыши сначала с осторожностью, а потом – без всякого стеснения забегали в деревню другомирцев, временами оставаясь у них надолго и прибегая обратно домой то с леденцами, то с пряниками. Взрослые жадно выспрашивали у малышни: что там у соседей, как? – но дети лишь смотрели на старших с удивлением и пожимали плечами, словно говорить тут было не о чем. А что делали в той деревне кошки – никто и подавно не знал.
В сумерках суккубы принимались петь. Низкими переливчатыми голосами, густыми, как подсолнуховый мед, другомирцы заводили человеческие песни, известные любому с колыбели: про тихую ночь и дорогу среди гречишных полей, про стену золотистой пшеницы и радугу, что вдруг вырастает из молочного тумана.
И всё в деревне Сливке затихало, когда в серых душистых сумерках раздавались первые звуки чужих, мягко вибрирующих голосов. От них сладко щемило в груди и хотелось закрыть глаза, затаить дыхание, поднять голову повыше, чтобы не пропустить ни единого звука, и стоять так долго-долго.
Суккубы пели человеческие песни, а люди слушали их, замирая. И всем в деревне было чуточку обидно оттого, что никогда эти же песни не выходили так красиво и проникновенно ни у них самих, ни у их дедов и бабок.
На людей пение имело различное действие. Стариков, детей и женщин оно убаюкивало, и вскоре после того, как суккубы умолкали, большая часть деревни погружалась в непробудный сон до самого рассвета. А мужчин – манило и будоражило, вселяло смутную тревогу и понукало кидаться куда-то, а куда – мужики сами не понимали.
Как и опасался дед Вась, другомирцы очень скоро принялись «озоровать», беззастенчиво и ловко используя действие своего пения.
Женщины хорошо понимали, отчего на них по вечерам нападает сонливость и что означает изнурённый вид мужчин поутру. Понимали, но молчали, не зная, как требуется вести себя. Разве можно обвинять мужей, если те сами донельзя злы и смущены? Есть ли смысл пенять на другомирцев, когда ничего иного от них и не ждали?
Каждое утро над деревней висела молчаливая и злая досада, и всё у людей валилось из рук. За день злость растрясалась и успокаивалась, а вечером суккубы снова начинали петь, и снова жители таяли, слушая это пение. И снова женщины засыпали, а мужчины делались тревожны и мечтательны, и вновь поутру раскаивались в своём грехе и клялись более не поддаваться на суккубьи чары. Клялись с таким же отвращением, какое испытывает пьяница с похмелья, дающий зарок не пить больше ни капли.
Словом, перед деревней во всей красе встала новая и очень щекотливая проблема.

* * *

К концу месяца Завязи терпелка у людей, что называется, порвалась.
Мужики сами, ничего не обсуждая с насупленными жёнами, пришли на рассвете к Адыру и заявили: нужно что-то решать. Жаловались наперебой, так истово и надрывно, что никак нельзя было им не сопереживать.
– Это ж какое мерзостное гадство: вожделеть рогатую копытчатую скотину!
– Ну точно волшба какая-то! Утром как подумаешь про этих рогатых – аж тошно становится, а вечер приходит – и кажется, что никого нет в мире краше и милее!
– А ещё, Адыр, чем дальше – тем меньше по утрам совестно. Это до чего так докатиться можно?
– Работать сил нет после всего этого непотребства. Погляди на деревню – хороша она? А дальше чего будет?
– А бабы наши? С ними как быть?
– Прям чую: ещё немного – оторвет мне башку моя Марька, оторвет, не пожалеет!
– Тебе хорошо, Адыр, ты мужик поживший, тебя их волшба не цепляет! А нам каковски, а?
– А Корий-то, Корий! Нонче ж домой не пошёл, остался с ними, с этими тварями богомерзостными!
– Остался? Правда, что ль?
Староста и сам понимал, что нужно действовать, но всё не мог сообразить, как именно. Он с тревогой наблюдал за жителями Сливки, видел и напряжённость между людьми, и неловкость, и злобу. Видел заплаканные глаза собственной дочери, жившей с молодым мужем менее года. Подмечал, как всё валится из рук и у расстроенных баб, и у сонных, виновато сутулящихся мужиков.
Ну и что тут делать прикажете, а?
Теперь, слушая отчаявшихся людей, Адыр вдруг подумал и сам удивился, какой простой была мысль: а отчего не попробовать столковаться с суккубами? Они ж, по всему видать, не злые – вот и детишек привечают-угощают, и деревенские кошки с приездом соседей стали ласковей и толще. Быть может, другомирцы просто не понимают, сколько нехорошего несут людям их ночные проказы?
К суккубам староста отправился немедля. По пути приметил, что за прошедшее время между Сливкой и деревней Новой протопталась широкая тропинка. Да и мудрено ли: днем дети туда-сюда носятся, ночью мужики шастают. Удивительно, что при этом никаких установленных отношений между деревнями не было, и Адыр даже не знал, кто там у суккубов за главного.
Странное дело: сотня шагов между оградами, а кажется, что над Новой воздух теплее и душистей, а трава вокруг – выше. Молодые яблоньки – крепкие и на диво ветвистые, а листва на них яркая, будто налитая солнечным светом.
В аккуратных огородиках уже копошатся суккубы, смахивают росу с неизвестных старосте пушистых растений, аккуратно подгребают копытами землю к картофельным кустам, что-то напевают – негромко, но задорно.
Адыр замялся от нежданной и глупой неловкости – что ему тут делать, косолапить меж грядок с огурцами и вопрошать, кто в деревне главный по непотребствам? Но отступать было некуда, и староста шагнул за ограду.
Тут же из ближайшего дома вышла… как называть её? Женщиной? Суккубихой? Отчего-то сразу стало понятно, что это она тут за старшую. Высокая, почти с Адыра ростом, со смоляными волосами, заплетенными и уложенными вокруг солидных крутых рогов, в пестром ярком платье. Справа подол был высоко подколот, открывая красивое женское бедро и колено с блестящей рыжей шерстью, переходящее в крепкую оленью ногу. На загорелом, почти человеческом лице жутковато выделялись раскосые зелёные глаза, такие яркие, что смотреть в них было невозможно.
– Эрза, – отрывисто бросила она, приложив пальцы к груди. – Какое у тебя желание?
Староста поперхнулся подготовленными впопыхах фразами, но тут же сообразил: другомирцы плохо знают человеческую речь и Эрза, наверное, спрашивает, зачем он пришёл.
Запинаясь, заново подыскивая слова, Адыр принялся объяснять.
Суккуб, спокойно стоящий напротив и глядящий немыслимо зелёными глазами, смущал его. Заставлял ощущать себя чужаком в собственном мире. Неловкой колодой, оказавшейся в окружении красивых вещей. Глупым и нелепым ребенком, пришедшим просить недостижимого.
Чем дольше, чем убедительней говорил староста, тем больше ему казалось, что Эрза попросту ждёт, когда он заткнётся.
– В твоей речи нет ума, – заявил суккуб, когда Адыр умолк. – Нам нельзя не забирать мужчин. Нужные тут, придут и будут жить тут, – Эрза махнула рукой на домики за своей спиной. Пальцы у неё были тонкие, как у девицы.
– Жить? – обалдел Адыр. – Ещё чего не хватало!
– Будут жить, – безмятежно подтвердил суккуб. – Так устроится.
– Но так же нельзя!
– Можно, – уверенно возразила Эрза. – Не перечит закону.
– Так ведь…
Староста растерялся: законы Соизмерения действительно не запрещали уводить мужчин из одной деревни в другую.
– Но они ж не хотят!
– Очень хотят, – возразил суккуб. – Когда ночь – они хотят теперь. Потом – будут хотеть всегда.
Тут же, словно в подтверждение слов Эрзы, из соседнего дома вывалился Корий, о котором мужики говорили, что он сегодня остался с суккубами. Обалдевший староста вытаращился на дивное явление. Корий был взъерошен, счастлив и помят, а наготу мужчины прикрывала только суккубиха, обхватившая ногами его бёдра, а руками – шею. Корий споткнулся, и висящий на нем суккуб с хохотом разжал руки, невозможным образом выгнул спину, откинулся назад, почти касаясь головой земли и давая Адыру рассмотреть себя в полной красе. А потом пара повалилась в густые заросли лопуха под забором. Оттуда незамедлительно понеслись страстные вопли, окончательно смутившие старосту.
Эрза указала рогом на лопухи и повторила:
– Очень хотят. Вот так мужчины все придут и станут быть здесь. Нечего беседовать, случится так. Не перечит закону.
Заставив себя отвернуться от бурлящих лопухов, Адыр вытер мокрые ладони о штаны и принялся объяснять: законы законами, а устоявшиеся обычаи нарушать не годится, потому как на них и стоит Соизмерение. На укладе, который не прописан в бумагах, но который дает жить деревням и городам так же верно, как опоры дают стоять мосту. Выдерни опоры – обвалится мост. Развали общинные уклады – не станет общины.
Его родной деревни не станет! Не выживет она без мужиков, некому будет пахать, косить и боронить, подновлять изгороди, перестилать крыши…
Эрза недоумевающе нахмурила лоб, отчего под рогами собрались глубокие складки. В лопухах стало тихо.
– Почему ты здесь ещё?
– Да что такое-то! – рассердился староста. – Ты не слушаешь меня? Вы пришли на чужую землю и ставите тут свои порядки – это как называется, а? Ты понимаешь, что так делать нельзя? Мы живём как заведено, хозяйство у нас, поле и скот общинные, семьи у людей. Нельзя взять и отнять мужиков из этого, потому как без них развалится всё, понимаешь?
– Можно, – Эрза мотнула подбородком. – Глупо используешь время. Я говорила, ты слушал – что нужно сверху этого? Ты не стал довольный? Я не тревожусь. Делать всех довольными – про это нет закона.
Суккубиха развернулась да и пошла себе в дом, высоко поднимая колени, а староста смотрел ей в спину, разинув рот, и никак не мог придумать ответа.

* * *

После этого Адыр отправился в город в надежде отыскать там человека или вещь, способную избавить деревню Сливку от суккубьей напасти.
В большом секрете, очень неохотно, верные люди свели старосту с ведуном – единственным на многие версты окрест и вдобавок состоящим у властей на очень плохом счету. Ведуна подозревали в подделке бумаг, браконьерстве, наведении смертельной порчи на переселенцев из Другомирья – словом, Особая Служба хотела побеседовать с этим человеком откровенно и обстоятельно, но изловить пока не могла, поскольку ускользал он с чисто крысьей проворностью.
На встречу Адыр отправлялся с тревожным чувством. Не мог избавиться от мысли, что ступает на скользкий путь порока, усыпанный граблями.
Выслушав старосту, ведун сплюнул на пол и замотал головой так, что едва не сбросил с неё скрывавший лицо капюшон:
– На суккубов не охочусь. Вы что, спятили? Не знаете, что суккубы котируются?
– Ко… что?
– Котируются. Ну, коты их любят, суккубов. А кошка – она не человек, к паршивцу ластиться не станет. Я честный ведун, что бы про меня ни мололи, порядочных другомирцев не обижаю!
– А если от них гадостей больше, чем от непорядочных?!
– Миром решайте, – отрезал ведун. – Не стану я изводить суккубов.
– Я ж не имею в виду убивать их! – шепотом вскричал Адыр и навалился грудью на стол. – Пугнуть, унять, отогнать…
Ведун долго молчал, выпятив нижнюю губу. Староста ощущал себя безнадёжно павшим человеком – шутка ли, его предложение оказалось слишком гнусным для находящегося в розыске ведуна! Но павший или нет, Адыр был исполнен решимости спасти свою родную Сливку.
В конце концов ведун с явной неохотой пробурчал:
– Вроде бы вишнёвая настойка вгоняет суккуба в спячку. Но это не точно. И зарубите себе на всех местах разом: если кто намерится прибить их, спящих – из-под земли достану! Не желаю я быть к такому причастником, ясно вам?
Адыр торопливо закивал. Ведун сердито фыркнул и поднялся из-за стола.
По возвращении старосты Сливка оживленно забурлила, люди воспряли и заранее повеселели. Настойку готовили всем миром, и даже вредная жена деда Вася раскопала на дне сундука два пузатых бутыля. Дед Вась глядел на бутыли с возмущением и обидой: ну как же он не догадался пошарить в том старом сундуке?
Убедить жителей деревни не вредить суккубам, когда те заснут, стоило Адыру большого труда. Почуяв, что скоро возьмут власть над вредоносными чужаками, люди проявляли неожиданную кровожадность. Одни предлагали заколотить двери и окна во всех суккубьих домах, другие настаивали, что для верности дома нужно поджечь. А Кузнецова невестка, дородная молодуха с крутым нравом, вызвалась самолично пройтись по Новой деревне с тяпкой и вилами.
Чтобы успокоить людей, старосте пришлось использовать весь скудный запас красноречия и щедро приправить его угрозами: вот, дескать, прознает про сотворённое ведун, да наведёт гибельную порчу на всю деревню скопом! А потом ещё Сливке, попорченной ведуном, доведётся перед законом ответить за загубленных суккубов. Кто желает накликать на деревню такие напасти, а?
Люди поворчали, но притихли. Однако по их мрачным переглядываниям Адыр понял: тишком всё равно будут пакостить – и не поймёшь, как этому помешать. Самолично встать бессменным караулом перед Новой?
До вечера староста так ничего и не придумал, а утром оказалось, что и не доведётся. От принесённой людьми настойки суккубы не то что в спячку не впали, а ещё больше раззадорились, так что обессиленные мужики расползались по домам уже после первых петухов.
И не было в Сливке человека, включая и старосту, который в то утро не вернулся бы мыслями к тяпке и вилам.

* * *

На следующий день Адыр вновь отправился в город – потолковать с известным в народе человеком по прозванию Крючкотвор. За плату тот выискивал – и с отменным успехом! – несовершенства в заключённых уговорах и советовал, как получить желаемое, ничего не нарушая. В последний год Крючкотвор особенно процветал, появилось у него и некоторое число подражателей-конкурентов, но никто из них не обладал таким острым глазом и таким блестящим знанием предмета.
Очередь к дверям Крючкотвора занимали ещё с вечера, так что Адыру пришлось провести ночь у крыльца. Он придрёмывал в обнимку с кулем привезённой на продажу молодой моркови и вполуха слушал истории собратьев по несчастью. В очереди было множество людей из других окрестных деревень, и все они наперебой делились своими бедами.
Староста Сливки узнал, что у подманенных кентаврами кобылиц рождаются шестиногие жеребята, необузданно злые, необыкновенно прожорливые и непременно мрущие в первый год жизни. А у покрытых кентаврами коров не рождается никто, зато их молоко на много дней делается сладким до противности.
В местности, куда переселяют кикимор, без счёта плодятся комары и мошкара, они вьются вокруг людей целыми тучами, забиваются в нос, заползают под одежду и решительно ничего не дают делать.
Если в какой край приедут мавки – тут же возмущается природа: жалеет дождей и нагоняет сухих ветров, из-за чего чахнет урожай и становится невозможно прокормить скотину.
Хуже всех были, разумеется, эльфы, которые совершенно не желали жить по-человечески. Они не знали меры во хмелю, не умели и не хотели честно трудиться, подворовывали по ночам овощи с огородов, а особо ловкие умудрялись умыкать птицу из курятников. Они готовили крепкие наливки из ягод и настойки на душистых травах, знали несчётное множество азартных игр, над их поселениями круглые сутки стоял дым коромыслом, а вокруг ошивались решительно все бездельники на несколько верст окрест, которые тоже охотно совершали набеги на чужие огороды и курятники, а высунувшегося на шум хозяина могли и отметелить всей компанией.
Много чего Адыр выслушал в ту ночь. Как живётся в соседстве с ходячими деревьями, чем плохи тихони- гоблины, насколько опасными могут быть феечки и почему даже соседство гномов-работяг приносит множество неудобств.
К утру староста всерьёз сомневался, так ли велика напасть, что стряслась с деревней Сливкой. Подумаешь, мужики по суккубам бегают! Но потом Адыр вспоминал полные слёз глаза дочери, злобно поджатые губы других женщин, виноватые взгляды и ненормальную медлительность мужиков. Высокомерие Эрзы, её уверенность, что мужчины вскоре уйдут к суккубам. А ещё – первые признаки упадка деревни, которых не мог не приметить внимательный глаз старосты.
Велика ли напасть, что стряслась с деревней, если может привести к прекращению жизни этой самой деревни? Да не так уж мала, получается!
«Это что ж выходит, – спросил староста у яркой звёздочки над своей головой, – другомирцы нас изничтожают при помощи мирного уговора? Вон сколько людей вокруг – и у всех одна и та же напасть: пришлые! Выходит, они всё-таки убивают наш мир? Кто от дурости, кто нарочно, а кто и без намеренья, просто по природе своей?»
– Получается, теперь мы – самые бесправные в своём же мире, – проворчал кто-то из собравшихся под дверью, словно прочтя мысли Адыра. – Куда ни придут эти нелюди – везде плохо становится, даже если сами они ничего такого не делают. В каждом из них заложена какая-то погань, она разъедает наш дом, хотят того нелюди или не хотят. И зачем нам нужен был этот мирный уговор?
– Воевать мы боялись, – подхватил басом бородач, сидевший на ступеньку ниже Адыра. – Оно-то правильно, что боялись, не сдюжили б мы против энтих нелюдей. Но разве ж лучше получилось? Без боя отдаем свою землю! Они ж душат нас! Получается, мы сами себе приговор подписали, крутят нас в барашкин рог, отнимают всё как есть, выдавливают нас с родного края – неспешно, без боя, через позорище!
Крючкотвор не оправдал надежд Адыра. Изучил заключённый Сливкой уговор, внимательно выслушал рассказ старосты, скривился и припечатал:
– Затевать официяльную тяжбу не советываю, долго и муторно. Ваших мужиков сманят раньше, нежели чего выгорится, понял? – Крючкотвор поскрёб свалявшийся пук рыжеватых волос на затылке и добавил: – У многих теперя такое. Купили нас другомирцы на этот мирный уговор, что куренка за медяк. Сколько конезаводчиков кентаврами разорено, сколько молочных подворий в упадничестве! Даже они нечасто успевают отстоять свои хозяйства, доказать вредительство нелюдей – что ж про вас говорить, простецких страдалищ? Пока наши умники крутолобые устроят так, чтобы скорый отпор поганцам давать, а не отписки стряпать – сколько народа угробится? Вона цельные деревни хиреют или с мест сымаются, потому как житья не стаёт никакого от другомирцев! А мельники, пасечники, хуторяне? Э-эх!
Адыр только головой качал. До сего дня он и не представлял, с какой великой трудностью столкнулись люди – только своя деревня его и заботила.
А теперь он припомнил и злобное отчаянье других просителей, что скопились снаружи, и то ожесточение, что пробудилось недавно в жителях Сливки, и неожиданно для самого себя бухнул:
– А ведь будут гореть нелюдские посёлки, почтенный, ох и будут же!
Крючкотвор махнул рукой.
– Получается, – продолжал Адыр, – что или мы их, или они нас – хоть войной, хоть миром. Люди-то скоро поймут, что другомирцы всех до горлышка допекли, а как поймут – так и правду за собой почуют. И тогда, – повторил Адыр уверенно, – тогда гореть посёлкам нелюдей, и никакие крутолобые их не спасут!
– Они уже горят, – Крючкотвор потёр глаза, и староста только теперь увидел, какие они усталые. – Помалу. И я недругу не пожелаю той кары, которую крутолобые обрушивают на поджигателев, понял? Потому как если одним с рук сойдёт – так другие тут же повторят, а ежели нелюдев повсюду жечь пойдут – так это обратно же война. Так что запомни: забудь! Понял?
– И совсем ничего не поделать? – расстроился староста.
– Говорю ж, твоя деревня раньше ноги вытянет, чем ты чего докажешь. Не помощник я тут, понял? Но ты погоди сопли-то развешивать, а сходи, страдалище, в ратушу до каталожников – может, они знают, как твоих суккубцев тишком отвадить?
– Каталожники?
– Не слыхал, что ли? Они описывают другомирцев, чтобы люди знали, как с кем вести себя, понял? Кого где селить не можна, кто чего жрёт, у кого чего болит… Они чуток пришибленные, каталожники, но полезные, потому как знают много. Вот по осени была история – послал я к ним одного мужичка. Его посёлок русалки одолели, понял? И какая штука выходила: вроде как дело ясное, и надо было там всё делать по закону, потому как люди-то в реке топли! Не было никаких разночтениев, виноватые другомирцы!
– И что же? – заинтересовался Адыр.
– А то, что не получалось по закону спасти посёлок! Чтоб мужику прошение состряпать, нужно было дождаться конца года да подсчитать, сколько народу за это время перетопнет. Потом приложить бумагу по перетопшим за прошлый год, и тогда уже нести прошение, понял? Во как придумали крутолобые, на всё им бумаги подавай! Поглядел я на того мужика и подумал: ну что с тобой делать, когда только половина года прошла? Да и присоветовал ему до каталожников сходить. А те в свои записи поглядели и тут же говорят: у русалок к рябине невыносимость, представляешь? И ежели разложить по бережку рябиновые гроздья, так русалки из воды и носа не высунут! Ну и побежал мужик довольный, рябину собирать. Так я с тех пор всем и говорю: ежели я не могу подсказать, как справиться быстро да по закону – идите до каталожников, вдруг чего присоветуют? Если кто-нибудь знает, как суккубцев одолеть – так только они! Понял?
Адыр торопливо закивал, а Крючкотвор вполголоса добавил:
– Я так мыслю, что каталожники помалу и разведают, как отбивать у другомирцев охоту селиться в наших краях. Только дождаться надобно – уж вы продержитесь, страдалища! А там как-то будет, – Крючкотвор поскрёб затылок, – всё верно говоришь: не мы их – так они нас!
К ратуше староста отправился в растерянности и тревоге. Уж если приходится хитрить в тех случаях, когда дело совершенно ясное, так на что рассчитывать его родной Сливке, которой не чинят неоспоримого, видного чужому глазу вреда?
Это что выходит такое, а? Совсем не у кого искать защиты? Не то чтобы Адыр к закату жизни сохранил слепую веру в честность закона и непременное торжество правды, но и не совсем разуверился в высшей справедливости. А получается что – нет её? Или спит она? Или смотрит в другую сторону?
Попасть к каталожникам было ещё сложнее, чем к Крючкотвору. В очереди вокруг ратуши толпились десятки просителей ничуть не счастливее Адыра, а писари принимали неохотно: досадовали, что их постоянно отвлекают от работы, требующей внимательности и аккуратности. Но к следующему вечеру староста всё же пробился в большую пыльную комнату, уставленную столами и заваленную грудами свитков.
– Суккубы, – повторил за Адыром седой бородач и безошибочно цапнул нужный свиток из кучи под стенкой. – Зело до мужеской ласки жадные, ну да, ну да… Приручение единорогов, да-да-да, котируются, ещё про эльфов что-то непонятное.
– Какое? – переспросил староста.
– Непонятное, – непонятно повторил каталожник. – Сла… Слаб… Слабительное? Слабость? Слабоумие? Чего- то на полях поначёркано.
Адыр фыркнул: тоже ещё, описатели! Сами в своей писанине не разберутся!
– Имеют врождённую защиту к горячечным заболеваниям, – продолжал каталожник, – что там ещё?… не способны завлекать своими чарами гномов, не погружаются в спячку.
Адыр мысленно плюнул ведуну прямо в невидимый под капюшоном глаз.
– Ну и всё, – каталожник тем же безошибочным движением, не глядя, вернул свиток в стопку. – Про суккубов пока мало известно, редкие они. Через годик-другой больше напишется!
Староста охнул.
– Не могу я столько ждать!
Каталожник почесал затылок – совсем как Крючкотвор.
– Скоро только кролики плодятся. А чтобы научиться соуживанию, времени нужно больше. Вот бумаги, что мы составляем – они для того и нужны, чтоб понять их, другомирцев, чтобы суметь жить вместе ладно и дружно. Конечно, поначалу трудно – ну так чего можно было ожидать? Даже муж с женой не всегда сразу гладко уживаются, а тут шутка ли – другомирцы! Устроены иначе, думают по-другому, да и несут в себе подчас такое, чего мы и понять-то не в силах – мудрено ли, что нынче искры летят да пена идет? Но с годами, вот увидишь, научимся жить бок о бок, приспособимся, приладимся друг к другу. В чём-то наш мир поменяется – так ведь это нормальное дело! Главное что? Что со временем всё непременно сладится, мы поймём их, они – нас, научимся уважению, замиримся, подружимся – вот поглядишь!
Староста смотрел на каталожника досадливо и всё не мог взять в толк, о чём тот говорит. Какое стерпится- сладится? Какое ещё понимание? Когда стоит перед тобой чужая и наглая тварь, что пришла на твою землю, хочет порушить её уклад и всю твою жизнь, а ты и сделать ничего не можешь – о боги, да про какое соуживание говорит этот безумец?
– Приходи через год, – благодушно докончил тот, словно не видя отчаянья и злобы в глазах стоящего перед ним человека, – сам удивишься, сколько нового к тому времени напишется про твоих суккубов!
– Да через год в моей деревне останутся одни старики в пустых хатах!
Каталожник только руками развёл. Было ясно, что судьба деревни Сливки интересна ему куда меньше, чем отдалённая надежда на мирную жизнь бок о бок с другомирцами. Интересно, если бы пришлые расселились вокруг ратуши, если бы каталожник сам должен был «учиться соуживанию» со всеми его прелестями – как бы запел этот болван?
За дверью староста влился в толпу таких же обескураженных людей и ощутил никакими словами не выразимую, безнадёжную тоску.

* * *

За три дня отсутствия Адыра что-то в деревне изменилось. Староста не мог понять, в чём дело, и не в силах был подобрать нужное слово. Казалось, что со Сливки колдовской тряпицей стёрли часть красок.
Воздух был сухим и горячим, с огородов на Адыра грустно смотрела иссохшая картофельная ботва, со дворов доносилась сладко-пьяная вонь гниющей паданки. И староста – разбитый, пропахший дорожной пылью, припадающий сразу на обе стёртые ноги, был так же уныл и жалок, как его родная, когда-то цветущая и сытая деревня.
Изредка на улицах встречались люди. При виде своего старосты они вскидывались, но вопросы тут же замирали у них на губах при виде грустного лица Адыра, его широких сгорбившихся плеч и шаркающей походки.
Староста закрылся в хате и, если по правде, желал одного – заснуть и проспать долго-долго, пока всё как- нибудь не закончится само. Не видеть, во что превращается его любимая Сливка. Не видеть полных отчаянной надежды глаз людей, которым он не смог помочь.
А люди понимали, что дело плохо, и тревожить Адыра не спешили. Какой толк? Лишь один человек решился да пришёл к нему в дом.
Дочь. Тень дочери. Когда успела статная румяная хохотушка превратиться в тощее, землисто-бледное пугало?
Подошла – сутулясь, комкая передник, повязанный поверх мятого платья. Опустилась на тканый коврик подле стула, на котором сидел, свесив руки, отец. Посмотрела заплаканными серыми глазами, вздохнула и уткнулась головой в его бок.
– Мужчины стали возвращаться ещё позже, – произнесла она тихо, словно через силу. – Теперь они приходят после рассвета.
Адыр молчал.
– Кузнец говорит, они будут идти домой всё неохотней, а в один день не вернутся вовсе, как Корий. Тоже останутся там, останутся жить с этими… Некоторые мужики говорят, что лучше повеситься. Всерьёз говорят. А бабы.
Староста вздохнул.
– Папа, что теперь будет?
Она подняла голову, смотрела на него потухшим взглядом, а он не знал, что ей ответить.
– Папа?
– Я не знаю, ясочка, – устало выговорил Адыр. – Я видел в городе много людей, у которых похожие беды, и никто не может сказать, как мы должны поступать. Этот мирный уговор, эти другомирцы – они всюду губят наше Соизмерение. По-разному. Иногда и не желая чинить зла. Они такими созданы, ясочка. А мы – нам не дают защищаться. Нам говорят, что защита – это война.
Дочь смотрела на него, хмурилась, и было видно, что она понимает едва ли половину сказанного: слишком сильно гложет её собственное горе.
– Значит, ничего нельзя поделать?
Адыр потёр лоб.
– Я не знаю. Никто не знает. Быть может, позднее отыщется способ, но как нам дожить до того дня? Все одно говорят: мирный уговор обрёк нас на смерть. Медленную, как задушье. Не лучше ль нам было сгинуть, сражаясь за свой дом, ясочка?
Дочь долго молчала.
– Ты не можешь спасти весь мир.
Староста кивнул и опустил глаза. Но тут же поднял голову, почуяв её взгляд.
– А одну деревню?

* * *

«Прошу без всякого промедления выстроить вблизи Сливки и Новой ещё одну деревню и передать её для переселения эльфам».
Дочь недоверчиво смотрела на появляющиеся из- под пера буквы.
– Папа, что ты делаешь?
Адыр сердито подул на бумагу. Это была плохая бумага, тонкая и серая, и дубовые чернила немного расплывались на ней.
– Пытаюсь спасти Сливку, ясочка. Суккубы, если мне верно сказали, имеют какие-то особые отношения с негодяями-эльфами. Если «слаб» – это «слабость», то рогатые твари оставят в покое наших мужиков. А эльфы… Быть может, им попросту нужна твёрдая рука, и тогда они окажутся не совсем пропащими и беспутными, а? Вдруг этот каталожник – не такой уж болван? Ведь у другомирцев тоже есть свои порядки, значит, нам, чтобы выжить, нужно понять: а как выживают они?
Староста снова подул на бумагу и добавил:
– Быть может, люди и впрямь смогут ужиться с другомирцами, если разузнают всё про этих тварей и научатся правильно их совмещать. Во всяком разе, такого делать ещё никто не пытался, а ничего иного я придумать не могу, – староста помолчал и неохотно добавил: – а может статься, мы не сможем ужиться, но сумеем дотянуть до того дня, когда отыщется способ отвадить нелюдей миром. А может быть, «слаб» – никакая не «слабость», и тогда всё станет ещё хуже. Не знаю, ясочка, что я сейчас делаю: строю между нами мост, ускоряю нашу погибель или попросту выгадываю время для деревни. Но попробовать нужно, как считаешь? Что нам ещё остается?
Адыр с прищуром оглядел серую бумагу с подсохшими чернилами и решительно вывел на ней свою подпись.

* * *

Месяц Зерна деревня Сливка провожала шумно: позади славные и трудные летние месяцы, урожай собран, можно разрешить себе два дня празднеств перед неспешной подготовкой к зиме.
Вытащили к дальнему колодцу столы, накрыли полотняными скатёрками. Хозяйки потащили снедь: пироги с яблоками и грибами, мясные кулебяки, квашеную капусту, солёные арбузы. Потянулись мужики с наливкой, квасом и жутким сливковым самогоном, после которого голова вроде бы всё понимает, а куда несут ноги – одним богам ведомо.
Адыр, преследуемый по пятам двумя каталожниками и одной несказанно настырной бабой из соседней деревни, безуспешно пытался отдавать подопечным последние указания.
Никто никого не слушал, всё бурлило и шумело, под ногами путались вопящие дети и чьи-то куры.
Понемногу люди успокаивались, рассаживались. Адыр тоже пятился к столу, хотя было понятно, что гости не отстанут от него и во время гуляния.
– Всё ж таки зря мы никого их не позвали, – беспокоился дед Вась и оглядывался на Новую. Там, вдали, мельтешили на огородиках нелюди: одни – стройные, в цветастых нарядах, другие – плечистые, длинноухие. – Нехорошо получается, не по-соседски!
Жена деда, расставлявшая на столе последние плошки, погрозила ему кулаком.
– Тю! – кузнецова невестка уперла полные руки в бока. – Так ты сбегай дед, позови! Сарай-то мой во, недалечко, вилы ещё неубратые стоят – зови-зови!
Взопревший Адыр, стряхнув с рукава каталожника, упал наконец на лавку, подхватил протянутую зятем кружку с наливкой. Оглядел рассевшихся вокруг довольных односельчан, уставленный снедью стол, глубоко вдохнул вкусный воздух с осенней прохладцей и провозгласил:
– Ну что – за тех, кто продержится!

6. Кипарис
Вечность 

В античности кипарис олицетворял вечную жизнь… пожалуй, этого достаточно, ведь вечность – это очень долго. Кто-нибудь знает, что с ней делать?

Дмитрий Самохин 
У черного дуба с красной листвой

Я возвращался из магазина, когда обнаружил на пороге дома незнакомого мужчину средних лет в коричневом теплом пальто и шапке-ушанке с болтающимися ушами. С утра подморозило, но в таком костюме можно свариться заживо. Только незнакомец не потел, а выглядел возбужденно. Он лихорадочно расхаживал из стороны в сторону и бросал взгляд то на занавешенные окна моего кабинета, то на наручные часы.
Заслышав приближающийся автомобиль, незнакомец в пальто резко обернулся, и его лицо исказила улыбка. Он дождался, пока я выберусь из машины, и бросился ко мне, схватил за руку, стал лихорадочно трясти её и приговаривать:
– Преподобный Крейн, преподобный Крейн…
– Уважаемый, я, конечно, рад вашей радости, только руку мне отрывать не надо. Уверен, что в будущем она мне еще пригодится, – озадачил я его.
Незнакомец оторвался от моей руки, отпрыгнул на несколько шагов и произнес:
– Я Ларм Изжога. Так меня все зовут. И у меня к вам срочное дело.
– Очень рад знакомству. Подождите, я разгружу покупки. И тогда смогу вам уделить пару минут.
Я открыл багажник и стал доставать пакеты, когда опять подвергся нападению господина Изжоги.
– Позвольте, я помогу вам, преподобный.
Изжога выхватил у меня несколько пакетов. Неудачно. Оторвал на одном ручку, из пакета посыпались продукты. Яблоки разбежались в разные стороны, несколько забежало под машину. Пачка сыра, два батона и бутылка минералки приземлились в лужу.
– Подбрось да выбрось, – не смог я сдержаться.
Еще раз эта Изжога дернется мне помогать, и я вообще без продуктов останусь. Надо побыстрее с ним разобраться. Страшно подумать, что он может сотворить у меня дома. Но все же придется впустить. Не разговаривать же о делах на пороге.
С грехом пополам мы внесли покупки в дом. Оставив их в прихожей, я пригласил Ларма Изжогу пройти в кабинет, где он тотчас удобно расположился в кресле. Без спросу вытащил из коробки, стоящей на столе, сигару и раскурил ее. Выглядел при этом очень довольным.
– Что у вас стряслось? Рассказывайте, – потребовал я.
– Так я и рассказываю. У меня случилась небольшая неприятность. Понимаете, я живу в районе Соляной улицы. Чудесное место, надо сказать. Рядом парк Авиаторов, с другой стороны речка, безымянная. Она так и называется – Безымянная река.
Ларм Изжога развалился в кресле, заложил ногу на ногу, и я понял, что гость задержится. Я достал из ящика стола стакан и бутылку минералки, налил себе до краев и с удовольствием отпил. Взял из коробки сигару, откусил кончик гильотиной и закурил.
– Каждое утро я прогуливаюсь в парке Авиаторов где- то с полчаса, потом выхожу на набережную и возвращаюсь домой. Всегда в одно и то же время. Всегда гуляю ровно час, минута в минуту. Но сегодня у меня приключилась неприятность, я не смог совершить свою прогулку.
– И что же с вами приключилось? – спросил я, чувствуя, что если не ускорить его рассказ, то Изжога закончит к полуночи.
– Понимаете, самолет исчез. Просто взял и исчез. И я ничего не смог поделать. Вчера он был, а сегодня не было. Кто мог украсть целый самолет, ума не приложу. Я так разнервничался, что не смог продолжить прогулку. Все время об этом думаю. И в результате решил идти к вам. А к кому еще? Лишь преподобный может решить проблему. Кто-то посреди дня украл самолет. Вчера он был, сегодня нету…
– Странно. Я что-то не припомню вас у себя на проповедях.
Своих прихожан я знал в лицо.
– Так я никогда к вам и не ходил. Не люблю я проповеди. Разговором делу не поможешь, – признался Ларм Изжога.
– Тогда с чего вы решили, что я могу вам помочь?
– Моя соседка, тетушка Пиу, только о вас и говорит. Нет, мол, такого дела, с которым бы не справился преподобный Крейн. Если нужна помощь, то преподобный Крейн обязательно поможет нуждающемуся. Вот поэтому, когда я увидел, что пропал самолет, сразу направился к вам.
– Подбрось да выбрось, какой такой самолет? – перебил я его словоизлияния.
Судя по всему, Ларм Изжога мог причитать до самого вечера.
– Так в парке пруд есть, посреди него островок, а там на гранитном камне самолет стоял. Памятник, значит. Сегодня уже нет его. Ни самолета, ни памятника. Что странно. Ну, самолет – я еще понимаю, кто-то мог украсть, но кому потребовалась эта каменюка?
– Самолет, говоришь. Любопытно, – задумчиво произнес я.
Спровадить Ларма Изжогу оказалось непростым делом, но у меня получилось, хотя и пришлось убить час времени. Теперь я понимал, почему он получил такое прозвище. Избавившись от словоохотливого альтера, я сразу же позвонил Нику Красавчегу и назначил ему встречу в парке Авиаторов. Надо взглянуть на аномалию своими глазами.

* * *

Ник Красавчег ждал меня возле парка Авиаторов. Он сидел на капоте служебной машины, курил сигарету и любовался осенним парком, раскрашенным в краснооранжевые цвета. Пепел падал ему на брюки, но он этого даже не замечал. Осенний парк полностью захватил его внимание.
Я вылез из машины и окликнул шерифа. Ник обернулся, и лицо его тут же исказила гримаса, сделав неотразимым.
– Преподобный, ты меня на пикник позвал? Я вот приехал, смотрю, любуюсь, аж слюнки потекли, так шашлычка захотелось с костерка ароматного. Да чтобы под пиво темное. Растравил душу. Ведь если подумать, то мы за лето ни разу не выбирались, так, чтобы посидеть без нервотрепки. Совсем погрязли в делах. Неправильно это. Не по-нашему.
– Подбрось да выбрось, а что делать, если жизнь такая. Тут на минутку отвлечешься, и мир сразу грозит съехать с катушек, – ответил я.
– Так зачем звал? Явно не о погоде поговорить.
– Пошли, прогуляемся, – предложил я.
Красавчег посмотрел на меня странно, точно я предложил ему что-то непотребное, но все же принял мое предложение.
Парк выглядел пустынным. Изредка встречались мамаши с колясками да любители пробежаться перед сном по свежему воздуху. Мы шли по аллеям, углубляясь в парк, и разговаривали обо всем на свете. Как странно, когда можно разговаривать не о каком-то конкретном деле, а о политике, литературе, кино, светской жизни на Большой земле и на Большом Истоке, обо всем на свете. Просто так разговаривать. Мне так этого не хватало. Мы жили слишком быстро, в последнее время нам не хватало времени, чтобы просто поговорить.
Впереди показался большой пруд с островком по центру. Увидев его, я вспомнил, что раньше на острове действительно стоял самолет на постаменте, памятник авиаторам. Но теперь там было пусто. Ни самолета, ни постамента.
– И правда, нет ничего, – сказал я разочарованно.
– О чем ты говоришь? – спросил Ник.
Он явно ничего не понимал, крутил головой из стороны в сторону, пытаясь увидеть, что я такое потерял.
– Самолет все-таки исчез.
– Какой такой самолет? – спросил Ник.
С каждой минутой он понимал все меньше и меньше, и ему это не нравилось.
– Да вон там на острове самолет стоял, теперь его нет.

* * *

– Кому мог потребоваться памятник? – спрашивал сам себя Ник Красавчег и не видел ответа.
Вот уже несколько дней эта мысль не давала ему покоя. На Большом Истоке тем временем произошло несколько крупных исчезновений. Преступник обошел почти весь город и везде отметился. Где по мелочи, а где и крупно. То тут, то там чего-то не хватало. Где деревья пропали. Ну на фига ему деревья понадобились? Причем не просто пропали, нет следов валки и корчевки пней, пропали так, словно никогда и не существовали. А где и машины исчезли вместе с частными зданиями. А мы до сих пор не знали, кто стоит за всеми этими исчезновениями. Единственная зацепка, первая пропажа – самолет. Узнаем, кому он мог понадобиться – найдем преступника.
Красавчег расхаживал из стороны в сторону по веранде и дымил сигарой, стряхивая пепел на пол. Я дал ему пепельницу, но он все равно стряхивал пепел на пол, не замечая ни пепла, ни пепельницы, ни моего недовольства.
– Ничего не понимаю, кому мог потребоваться этот хлам.
– Подбрось да выбрось, если бы я знал, стал бы я сидеть здесь, – отвечал я ему, потягивая из бокала ледяное виски.
В сущности, если вдуматься, ничего такого страшного не произошло. У нас на Большом Истоке что ни день, то катаклизм, кто-то кому-то хвост накручивает, кто-то кого-то пытается испепелить или заморозить. Вот не далее как вчера Рэм Парадокс напился в баре «Зажигалка» и стал приставать к Катьке Провокации, местной стриптизерше. На него тут же обиделся Марк Шупальцы, бармен из «Зажигалки». Провокация была его девушкой, и такое поведение Парадокса задевало его за живое. В результате драка. Рэм Парадокс на койке в больнице, немного подраненный, но сильно обиженный, и теперь транслирует всему персоналу события вчерашнего вечера по кругу. Делится, так сказать, обидами, на судьбу жалуется. Тут все сразу ясно, кто прав, кто виноват, кого наказать, кому вразумление сделать. А здесь памятник пропал, и непонятно, кому он вообще нужен был, этот памятник. Что это за драгоценность такая, что его красть потребовалось.
– И как мы будем самолет искать? Где его искать? – нервничал Ник Красавчег.
Его можно было понять. Если кто-то смог на глазах у всех выкрасть памятник, который, скажем прямо, в карман не положишь, в сумке из супермаркета не унесешь, то чего можно ждать в следующий раз?
– Давай разложим по полочкам, что у нас есть, – предложил я.
– А что у нас есть?! – рявкнул Красавчег.
Но все же успокоился и сел в кресло.
– У нас есть памятник. И сейчас его уже нет. Кто из альтеров мог бы провернуть это дельце? – произнес я, понимая, что на Большом Истоке таких умельцев нет.
– Может, стоит к Зеленому сходить. Может, это он для своей леталки самолет стырил, чтобы на запчасти разобрать? – предположил Красавчег.
– К Зеленому, конечно, сходить можно, даже нужно, но чувствую, не его лап дело. Тут все намного серьезнее, – сказал я.
Раздался телефонный звонок. Пришлось вставать и идти в кабинет. Оказалось, что Красавчега Джек Браун разыскивает. Попросил срочно приехать в участок. Нику просьба не понравилась, но делать нечего. Пришлось попрощаться с уютным вечером и отправляться навстречу новым приключениям.

* * *

– Говорю вам, это безобразие какое-то. Когда вы наведете порядок на улицах? Ведь это же страшно жить на земле. Ведь это же полный беспредел. Виданное ли дело… – возмущалась пожилая дама, сидящая напротив инспектора полиции.
Молодой кентавр отчаялся услышать от нее что-то вразумительное и откровенно скучал, поглядывая на раскидистый дуб с желтеющими листьями за окном.
– Так что у вас тут происходит? – спросил Ник Красавчег. Джек Браун, встретивший нас на пороге, пожал плечами и доложил:
– Безобразие, честное слово.
– А если поподробнее? – спросил я, располагаясь в удобном гостевом кресле.
– У нас заявление о краже. И несколько свидетелей.
– Та дама, что компостирует мозги Чарли Ракете, тоже из свидетелей? – спросил Красавчег, бросив нервный взгляд на входную дверь.
Вторжение пожилой дамы можно было приравнять к стихийному бедствию. Заговорит до смерти.
– Так точно. Она и заявила о пропаже.
– Ее зовут Антонина Седая. Она работает в центральной библиотеке Большого Истока, – сказал я. – На исповедь ходит раз в две недели. Когда только грешить успевает.
– И что у нас пропало? – спросил Ник.
– Два стеллажа с книгами, три кресла, диван, четыре письменных стола, – заглянув в папку с делом, доложил Джек Браун.
– Солидно, – оценил размер ущерба Красавчег.
– Седая просила отдельно отметить, что на пропавших стеллажах стояли полные собрания сочинений…
– Не думаю, что это имеет какое-то значение. Что она видела? – перебил я Джека Брауна.
Выслушивать подробный перечень пропавших книг времени нет. И более скучного занятия не придумаешь. Вряд ли грабитель совершил преступление ради того, чтобы прочитать все эти книги; скорее всего, их пропажа носит случайный характер. Они просто оказались не в том месте и не в то время.
– Седая выдала книги ребятам, школьникам, после чего к ней подошел директор библиотеки Цер Хаос. Он обсудил с ней несколько вопросов. Когда он ушел, она обнаружила пропажу.
– Когда она видела в последний раз стеллаж и кресла? – уточнил Красавчег.
– Да вот прямо перед появлением господина Хаоса. Она со стеллажа книгу брала. А потом стеллаж исчез.
– Кто же умудрился вытащить за какие-то несколько минут на глазах у посетителей библиотеки стеллаж с книгами? Это же грохот должен стоять какой, шум, возня. А тут раз, и нет, – удивился я. – Скажи, а в библиотеке много народу было? Всех ли удалось опросить?
– Помимо директора и библиотекарши, несколько школьников. Если быть точным, пятеро. Мы всех опросили. Двое взяли книги и собирались уходить. А трое сидели в читальном зале, готовились к докладам по естествознанию. Поговорить удалось со всеми, но они ничего не видели.
– Поехали, прокатимся до библиотеки. Посмотрим, что у них там за привидение без мотора завелось, – сказал Ник Красавчег, поднимаясь из-за стола.

* * *

Центральная библиотека находилась в двух кварталах от школы. Двухэтажное здание в форме буквы «П» возвышалось на холме в окружении высоких вязов. Мы оставили автомобиль возле крыльца и вошли в здание.
Джек Браун уверенно направился в сторону читальных залов, которые располагались в левом крыле библиотеки. По пути нам не попалось ни одной живой души, несмотря на то, что библиотека работала. Даже хранителей древних фолиантов нигде не наблюдалось.
В читальном зале сидели мальчик и девочка. Увлеченное общение друг с другом они усиленно маскировали работой над толстой книгой. Молодая девушка с длинной русой косой заменяла Антонину Седую и скучала за стойкой, вяло перелистывая страницы модного журнала. При нашем появлении она оживилась и разулыбалась, всем своим видом показывая, что готова прийти к нам на помощь в любую минуту.
– Они стояли здесь, – показал на пустующее пространство Джек Браун.
Я направился к стене со стеллажами и внимательно осмотрел выпавший фрагмент. Кроме клубов пыли и грязного линолеума, ничего интересного не увидел. Пропавшие вещи оставили на полу четкие отпечатки, но следов передвижения, перетаскивания я не обнаружил. Кто бы ни выкрал мебель, он не сдвинул ее ни на миллиметр. Просто взял и вырвал из реальности.
Пока я осматривал помещение, к нам присоединился директор библиотеки господин Цер Хаос. Худой, сухопарый мужчина в коричневом костюме, белой рубашке и в очках с толстой роговой оправой. Выглядел он неважно, глаза слезились, нос красный, руки мелко дрожали.
– Шериф, какими судьбами? – спросил он дрожащим голосом.
– У вас, кажется, мебель пропадать стала, – ответил Ник.
– Да. Весьма странное происшествие. Я сперва и не поверил. А вот оказывается, правда. И кому могли потребоваться старые кресла…
– Скажите, уважаемый, а у вас много посетителей? – спросил я.
– В последнее время все меньше и меньше. Альте – ры, как и обычники, все больше становятся зависимыми от различных электронных устройств. Да и мастера иллюзий изрядно портят картину. Но все равно школьники ходят, по программе литературу берут.
– Когда у вас пропала мебель… ребята, которые здесь были… вы видели кого-то нового? Или все знакомые лица? – спросил я.
– Никого нового. Вилли Клякса, Ленка Стрекоза, Гарри Гудини, Антон Весельчак и Салли Ходули. Кажется, всех вспомнил.
– И часто они к вам приходят?
– Так постоянно. Магистр любит загружать своих учеников сложными заданиями. Так что они у нас постоянные клиенты, можно сказать.
Мы распрощались с Цером Хаосом и отправились назад в участок. Ничего нового узнать не удалось. Оставалось лишь удивляться, кому могли потребоваться одновременно самолет, деревья, несколько кресел, диван, рабочие столы и стеллажи с книгами. Странная подборка.

* * *

До участка мы не добрались: позвонил Зеленый и попросил приехать к нему. Дело не терпело отлагательств.
Зеленый ждал нас на южной окраине города, на набережной реки Красной. Он был нетрезв, банка «Протоки № 3» в правой руке, за спиной пухлый рюкзак, явно наполненный не молоком. Глаза красные и лихорадочно блестят. Зеленый был возбужден и старался потушить пожар пивом.
– Преподобный, это не я, клянусь, я не спецом. Я пришел, а тут уже так.
Пришлось успокаивать бедолагу. Очень уж он боялся, что очередное непотребство на него повесят. Что поделать – репутация, а ее, как известно, не пропьешь.
– Подбрось да выбрось, ты что, на пикник собрался? – спросил я, окидывая взглядом противоположный берег.
Там начиналась Большая земля. Стоило миновать таможенные кордоны, досмотр инквизиции, и ты на свободе. Всего каких-то несколько километров железобетонного моста, пару часов бюрократических проволочек – и вот она, свобода…
Стоп, осадил я сам себя. В привычной картине мира не хватало важного элемента, далеко не сразу я сообразил, что пропало.
Мост, большой двухполосный вантовый мост, отсутствовал как явление. Этого не могло быть, просто не укладывалось в голове, но я верил глазам, да и судя по распахнутому в удивлении рту Красавчега он тоже переживал чувства, в народе называемые «разрыв шаблона».
– А мост куда делся? – выдохнул Красавчег – Ты куда мост дел, сволочь?!
– Ну, я же говорил, я же предупреждал. Я как увидел, что какая-то гадость мост сперла, сразу понял: во всем Зеленого обвинят. Ну нет справедливости на белом свете, преподобный. Оступишься один раз, и тут же ярлык спешат навесить. А может, у меня душа светлая, может, у меня чаянья.
– Брось зубы заговаривать, Зеленый, рассказывай, что тут приключилось, – потребовал я.
Над рекой разливалось кровавое зарево заката, обдувал прохладный ветерок, если бы не сонные и злые комары, не дававшие покоя, то была бы полная идиллия.
– А я и рассказываю. Я человек простой, открытый душой, мне скрывать нечего. Мы тут договорились встретиться со Злым, посидеть, по баночке-другой пропустить, о делах наших скорбных покалякать. Я чутка пораньше пришел, Злого еще не было, думаю, чего просто так в пейзаже дырку сверлить, дай пивка дерну. Ну, открыл, глотнул, вот тут и заметил, что мост пропал. Вот был только что и пропал, я даже чуть не обделался с перепугу. Нельзя же так издеваться над старым больным человеком.
– Кончай сверлить мне мозг, и без того весь в дырочку, – прервал его душевные излияния Красавчег. – Ты лучше припомни: когда ты пришел, мост был?
– Так как же не быть, когда был. Вот тут стоял, вон от него хреновины остались, – Зеленый указал куда-то неопределенно.
– Так и где он сейчас? – оглушил Зеленого вопросом Красавчег.
– А мне почем знать, – возмутился Зеленый. – Я же не спецом. Я не виноват.
Он, конечно, мужик хороший, если сказал, что не брал, значит, скорее всего так и есть. Но прояснить ситуацию надо. Я народ знаю, завтра все в один голос будут утверждать, что за всеми этими кражами Зеленый стоял. Кому, как не ему, нужен старый самолет, древние плесневелые книги, а уж без моста в хозяйстве точно не обойтись.
– А нам почем знать, что ты тут не заливаешь. Сам говоришь, что не брал, а завтра счет городу за возвращение достопримечательности выставишь. Помнишь, как в случае с шляпой преподобного? – заявил Красавчег.
Если Красавчег будет все прегрешения Зеленого вспоминать, то допрос растянется до следующего столетия.
– Скажи, ты видел что-нибудь необычное? – прервал я их столкновение.
– Да какое там необычное. Мы вот… – Зеленый ударил себя кулаком в грудь, – это необычное, остальные наши тоже необычное. Но это если для них, – Зеленый кивнул в сторону противоположного берега. – А для нас-то самое что ни на есть обычное явление. Так что даже не знаю.
– А когда мост пропал, никого поблизости не видел? – спросил я.
– Да не, тут еще пара прыщей ошивалась. Музыку громко слушали, так я их прогнал нафиг. Шляются тут разные оболтусы, одним словом. Мы вот с тобой, Ник, никогда такими не были. Фишку всегда секли.
Зеленый выразительно посмотрел на Красавчега, словно требовал одобрения.
Красавчег насупил брови, задвигал челюстью, словно усиленно что-то пережевывал. На самом деле он соображал, сейчас двинуть Зеленому за такое панибратство или подождать, может, будет от него какая польза.
– Что за прыщи? Ты их видел когда-нибудь раньше? – спросил я, опасаясь, что Красавчег не сдержится, и я не смогу допросить свидетеля.
Зеленый скосил взгляд на Ника. Тот усиленно изображал из себя красавца с обложки глянцевого журнала. В таком состоянии от шерифа ждать ничего хорошего не стоит, поэтому Зеленый решил сотрудничать.
– Так, вроде парочку видел. Они ошиваются в клубе «Пилигрим», что на улице Звонарей. Там молодежь любит зависать. Только я там не был. Ничего не знаю.
– Откуда тогда знаешь, что они в «Пилигриме» зависают? – нащупал я логическую нестыковочку.
– Так возле «Пилигрима» у меня баба живет. Я к ней иногда захожу погостить. Вот и видел, как вся эта шушера там медведей на охране изводит, – нашелся Зеленый.
И глаза у него были такие преданные и честные, что не поверить нельзя.
– Значит, так, поедешь сейчас с нами в «Пилигрим». Будем очную ставку делать. Покажешь на школоту, что мост сперла, и можешь быть свободен как птица. А если чего схитрить вздумаешь, то у меня разговор короткий. В карцер, а потом на принудительные трудовые работы. Будешь улицы от помоев мыть, – грозно заявил Красавчег.
Зеленый вызывал жалость. Глаза – колодцы бездонные, а в них вековая вселенская мука. Но жалко, конечно, жалко, а по-другому с ним нельзя. Если Зеленому дать расслабиться, то он на шею сядет, ножки свесит и станет изображать из себя погонщика верблюдов.

* * *

Бар «Пилигрим» представлял из себя уютное заведение для своих. Мы явно выглядели белыми воронами. Еще бы. Основная клиентура бара – молодежь, стариков вроде нас и нет почти. Ну разве что носатый бармен выделялся и певичка, которая мирно спала, положив голову на пианино. А остальные все пороху не нюхали, жизни не видели, в общем, зелень зеленью, аж Зеленый может позавидовать.
Мы заняли лучшее место в баре за небольшим столиком возле окна. Отсюда мы прекрасно видели всех, кто входил в бар и кто из него выходил, я уж не говорю о тех, кто сидел в баре.
Правда, народу в «Пилигриме» было мало. Двое угрюмых типов за барной стойкой обсуждали результаты футбольных матчей. Еще двое за светлым пивом разглагольствовали о дамах и тоскливо поглядывали на фотографию женщины в ковбойке и широкополой шляпе. Похоже, эта полуобнаженная леди двадцатилетней давности была пределом их юношеских фантазий, о которых так приятно поностальгировать за кружечкой пенного.
Мы с Красавчегом заказали пива, а Зеленому – томатного сока с солеными крендельками. Судя по слезливому выражению лица, он сильно удивился и обиделся. Не ожидал такой подлянки от честных и порядочных людей, которым привык доверять. Что делать, жизнь часто бывает несправедлива, в особенности к таким несправедливым людям, как Зеленый.
Мы не знали, сколько нам предстоит просидеть в баре. Зеленый также не силен был по части прогнозов, но мы собирались досидеть до конца. Надо бы потолковать с этим молодняком, который терся возле пропавшего моста. Может, они что толкового скажут. А может, среди них есть тот, чьи способности позволили выкрасть мост на глазах у всего Большого Истока.
Сидеть с хмурыми мордами – значит привлечь ненужное внимание, поэтому мы с Красавчегом тут же нашли тему для разговора. Спорт и женщины были заняты молодняком, поэтому мы заговорили о выпивке и азартных играх и так увлеклись темой, что не заметили, как время утекло. Меж тем мы разменяли сначала полчаса, затем час и уже пошли на второй, а в баре не появилось новых лиц. Зеленый активно нас поддерживал в беседе и, казалось, уже забыл обо всех несправедливостях, которые, как он считал, мы над ним учинили. Мы могли бы продолжать так вечно, но за окном уже смеркалось. Мы прикончили по третьей кружке. Теперь пора либо ударяться в пьянку, либо сушить весла и выбираться на берег.
– Подбрось да выбрось, – не смог я сдержаться. – Есть основание полагать, что они сегодня не придут.
– Может, испугались, что мы на них мост повесим? – предположил Красавчег.
– Могли, конечно, а может, что и другое случилось. Кто его знает. Есть предложение: пару минут убить на кофе и по домам. Зеленого сперва в участок отконвоируем да сдадим под опись в камеру.
– Это зачем такое? Это с чего такой произвол? – поперхнулся от возмущения Зеленый.
– Ты теперь, Зеленый, подбрось да выбрось, свидетель. Причем важный свидетель, и нам тебя охранять надо как зеницу ока. Поэтому мы тебя от греха подальше запрем в карцер, чтобы ничего не случилось.
Зеленый побледнел. Его стало по-настоящему жалко. Но я оставался непреклонен. Пусть ночь в камере проведет, ему полезно.
Зеленого спасла молодежь. Входные двери хлопнули, вошли двое парней лет восемнадцати. Увидев их, Зеленый расцвел и затараторил:
– Они это. Они. Век воли не видать. Они.
На пороге бара в нерешительности застыли Вилли Клякса и Салли Ходули. Они с вызовом смотрели в нашу сторону.
Знакомые ребята. Их родители являлись постоянными прихожанами Храма Всех Благих и щедрыми жертвователями в благотворительную кассу прихода. Приличные семьи, добропорядочные граждане.
Устраивать разборки в баре бессмысленно. Допросы должны проходить в комфорте, поэтому Красавчег, недолго думая, вызвал наряд кентавров и задержал ребят и Зеленого до кучи для дачи показаний.
Весь оставшийся день мы убили на бессмысленный допрос Кляксы и Ходули, но так ничего толкового не добились. Они ничего не видели, не слышали, и вообще, когда ушли домой, мост стоял на месте. Удалось лишь узнать имена еще троих ребят, которые вращались с ними в одной компании и остались возле моста, когда Клякса и Ходули ушли.
Ленка Стрекоза, Гарри Гудини и Антон Весельчак. Кажется, набор тот же, что присутствовал в библиотеке, когда там пропали стеллажи с книгами и старые потрепанные диваны.
Время позднее. Кляксу, Ходули и Зеленого мы все- таки определили на постой в камеры, чтобы ничего лишнего не пропало. За Стрекозой, Гудини и Весельчаком отправили по наряду кентавров, сами же решили немного передохнуть, но нам не повезло. Позвонил Боря Магистр и заявил, что у него произошло ЧП.

* * *

– Хорошо, что детей в этот момент на площадке не было, – сокрушенно вздыхал Борис Магистр.
– Почему детей не было? – спросил я, созерцая пустырь, на котором еще несколько часов назад находилась игровая площадка: горки, лазалки, качели, песочница, игровые тренажеры.
– К нам приехала медкомиссия с Большой земли с очередной проверкой. И ведь их не остановило, что моста между городом и Большим Миром нет. На вертолете прилетели. Вот они детей и осматривали, пока мерзавец детскую площадку не упер. И ведь какой подлец: выкопал все горки, и при этом никакого шума.
– Подбрось да выбрось, не то слово. Мы за этим умельцем уже третий день гоняемся, поймать не можем, – сказал я.
Сильно захотелось курить. Когда я нервничаю, всегда хочется наполнить легкие ароматным дымом. В последнее время причин для трепки нервов предостаточно. Три дня неизвестный и неуловимый хулиган бродил по Большому Истоку и оставлял после себя пустыри, и мы ничего не могли с этим поделать.
Три дня мы с шерифом носились по городу, пытаясь поймать преступника, и все время опаздывали на полшага. Невидимый он, что ли? Но у нас из невидимок только Дима Стекляшка. И то он страдает этим талантом, когда изрядно наберется, а так милый человек и мухи не обидит.
– Вопрос традиционный, Магистр, не видели ли вы что-нибудь необычное за последнее время? – спросил Ник.
Борис нахмурился, встопорщил усы, почесал бороду, поправил на носу очки и отрицательно покачал головой.
– Как бы нет.
– Очень жаль, – искренне сказал Красавчег. – Нам здесь больше нечего делать. Пусть кентавры землю носом роют, а мы прокатимся до участка.
Я промолчал, но внутренне поддержал шерифа. Сейчас бы стаканчик виски и посидеть хотя бы пару минут в относительном покое, чтобы никто не теребил, не требовал навести на улицах порядок, не обращался с жалобами, не просил найти любимую швейную машинку «ZINGER» с ножным приводом, которая стояла возле окна и пропала вместе с бабушкиными желтыми занавесками.
Мы попрощались с Борисом Магистром и направились к машине. По пути Красавчег поймал Джека Брауна и отдал ему распоряжения относительно пропавшей детской площадки. Уже оказавшись за рулем, Красавчег пожаловался:
– Поймаю этого гада – лично ноги с руками выдерну. Как же он меня за эти три дня умучил. И заметь, ничего такого. В городе никто не пострадал, не погиб. Пара переломов у Вани Бедуина, который на полной скорости влетел в дом, когда под ним пропал любимый мотоцикл. И все.
– Любопытный талант у нашего вора. Поймем, как работает, сразу и поймаем, – задумчиво произнес я.
Выезжая с парковочной площадки, я заметил детей, которые расселись на лужайке с альбомами для рисования. Они еще не знали, что у них пропала детская площадка. После утомительных медицинских осмотров их вывели отдохнуть на природу, так сказать, на пленэр.
Когда мы доехали до участка, у меня созрела интересная рабочая версия, и мне не терпелось ее проверить.

* * *

Для эксперимента требовался подопытный кролик. Но кролика жалко, кто знает, куда попадают несчастные после того, как исчезают, поэтому я собрал совещание, на которое были приглашены Ник Красавчег, Джек Браун и Карма. Они сразу же, переступив порог кабинета шерифа, наотрез отказались быть кроликами, хотя я им и не предлагал. Ну посудите сами, какие из них кролики. Один все время рожи корчит, так что женщинам нравится, другой вечно смурной, но деловитый, а уж про Карму и говорить нечего. Суровая женщина. Совсем на легкомысленного кролика не похожа.
Поэтому в ходе долгих споров, занявших целых десять минут, мы отсеяли предложение Красавчега использовать в качестве кролика одного из кентавров. Конечно, Красавчег сказал это в порыве чувств. Иногда он бывает очень даже жесток, наш шериф.
В мусорную корзину отправилось предложение Джека Брауна использовать в качестве подопытного кролика кошку Мусю, которая была любимицей всего участка. Каждый уважающий себя кентавр почитал за честь наполнить блюдечко Муси молоком, угостить кусочком колбаски (очень она любила докторскую, что продавалась в лавке старика Герцмана) и погладить, когда она забиралась к кому-нибудь на колени. Согнать Мусю с колен считалось преступлением, поэтому некоторые кентавры большую часть рабочего времени просиживали в участке.
Предложение Кармы также подверглось остракизму. Ну, куда годится использовать в качестве подопытного кролика одного из арестованных, кого особенно не жалко. Арестованный – еще не значит преступник. Арестованный – это, возможно, вполне законопослушный альтер. Наряжать его в кроличью шкуру по меньшей мере негуманно.
Поэтому победило мое предложение: использовать что-нибудь неодушевленное. То, что если пропадет, не жалко потерять. Мы выбрали стул, на который водрузили цветок с большими фиолетовыми лепестками в горшке. Странное сооружение мы вынесли в рабочую залу и поставили по центру между столиками работающих кентавров. Наша экспозиция вызвала волну вопросительных взглядов, но никто не посмел ничего спросить.
Джек Браун отправился на разведку и вскоре уже докладывал, что Ленка Стрекоза, Гарри Гудини и Антон Весельчак все еще в участке на допросе. С ними работают опытные следователи, но никто ни в чем не признаётся. Тогда я отправил одного из кентавров, попавшего под горячую руку, за альбомами для рисования и цветными карандашами. Они были нужны для нашего эксперимента.
Напротив композиции «Стул с фиолетовым цветком» мы установили другой стул и первой пригласили Ленку Стрекозу. Вручили ей альбом и коробку с карандашами. Попросили сделать натюрморт. Так, чтобы красиво. Время потекло медленно. Девочка усердно рисовала. Мы усиленно давили зевоту. На улице собралась на прогулку ночь.
Наконец, Стрекоза объявила, что она закончила, ей скучно и пора бы домой, мама уже заждалась. В альбоме красовалась ваза с фиолетовыми цветами, в реальности горшок так и остался невредимым стоять на стуле. Вывод: либо Ленка не та, кто нам нужен, либо она умело скрывает таланты. Правда, есть еще одна вероятность: я ошибся, и моя версия в корне неверна. Но надо идти до конца и проверить остальных подозреваемых.
Следующим Джек Браун привел Гарри Гудини. Хрупкий маленький мальчик с большими черными глазами. Когда он сел на стул и взял в руки альбом, Гарри просто исчез. Остался один альбом, который, казалось, просто завис в воздухе. Так он и провисел, чуть подрагивая, с полчаса. Потом из-за него вынырнул Гарри Гудини и протянул рисунок Джеку Брауну. На белом листе красовался стул с фиолетовым цветком. Искусно нарисован. Точно такой же стул и цветок стояли по центру залы. Еще один провал.
Я отпустил Гарри Гудини. Он выдержал испытание и может спать спокойно.
Остался последний подозреваемый – Антон Весельчак. Лишь только он взял в руки альбом, я понял сразу – наш клиент. На третий раз мы попали в яблочко, даже не целясь. Карандаши замелькали в его руках, и сомнений никаких не осталось. Тем более что цветок на стуле медленно растворялся в воздухе по мере того, как Весельчак перерисовывал его. Когда рисунок был закончен, цветок на стуле исчез вместе со стулом. Весельчак отложил в сторону альбом, и глаза мальчишки блестели от удовольствия.
– Занавес, – сказал Ник Красавчег, довольно потирая руки.

* * *

На адрес, где проживал Антон Весельчак вместе со своими престарелыми родителями, была отправлена оперативная группа кентавров. После короткого обыска были найдены и изъяты папки с рисунками. В срочном порядке их доставили в участок прямиком на стол шерифа.
Вдвоем мы разобрали рисунки и нашли все, что пропало за предыдущие дни на Большом Истоке, в том числе и железобетонный мост, связывающий наш город с Большой землей. Надо сказать, он отлично получился. У мальчика несомненно талант. Если бы предметы после отрисовки не исчезали из реальности, цены бы ему не было. Открыть портретную мастерскую – и до глубокой старости хватит на счастливую жизнь.
Допрос Антона Весельчака показал, что мальчик даже не подозревает о своем таланте. Увидев нечто прекрасное, он вооружался карандашами и зарисовывал то, что видел. После чего полностью терял интерес к предмету восхищения. Не знаю уж, чем понравились ему библиотечные стеллажи или что прекрасного он нашел в железобетонном мосту, но факт остается фактом: у мальчика весьма опасный талант, и с этим надо что-то делать. Пока же мы определили его в камеру, предусмотрительно изъяв все, чем он мог бы доставить нам неприятности. Подумать только, этот мальчик при помощи обычного мелка мог бы выйти на свободу. Ему достаточно нарисовать пролом в тюремной стене, и он оказался бы на улице.
– Подбрось да выбрось, налицо проблема, и мы не знаем, что с ней делать, – сказал я.
– Сказано хорошо. Лучше не скажешь, – оценил Ник Красавчег.
На производственное совещание в кабинет шерифа были приглашены Джек Браун и Карма. Но вступать в обсуждение они не торопились. Карма морщила лоб и задумчиво смотрела внутрь себя. Джек Браун отчаянно зевал и с завистью поглядывал на диванчик.
– С мальчиком надо решать. Рисовать ему нельзя. Никаких карандашей и красок. Страшно подумать, что он может сделать маслом. Он своими художествами дырку в реальности протрет, – нервничал Ник Красавчег. – И скажите пожалуйста, почему мы раньше не заметили за ним такого рвения? Он что, только вчера рисовать научился? А до этого ни разу карандаш в руках не держал?
– Держал. И даже рисовал, но без катастрофических последствий, – доложил Джек Браун. – Я поговорил с его матушкой. Он всегда любил рисовать, но никогда в доме ничего не пропадало. По всей видимости, талант у него открылся несколько дней назад. Началось все с часов с кукушкой из квартиры родителей.
– Интересно, а куда делись все предметы, которые нарисовал Весельчак? – задумался я. – И можно ли их как-то вернуть. Мы без моста не можем. Нам мост необходим. Новый городу не по карману.
– Есть мысль, – неожиданно подала голос Карма. – А что если мы возьмем видеокамеру, подключим ее к экрану, чтобы показывала в режиме реального времени, Весельчак ее нарисует, и мы увидим, куда все исчезло. А как только поймем, куда исчезло, поймем, и как достать.
– Хорошая идея, – оценил я.
Когда Карма оказывалась права, а была права она всегда (даже если она была неправа, окружающие боялись ей об этом сказать), то любила себя похвалить:
– У меня глаз – алмаз, нос – курнос, ухи – остроухи!

* * *

Мы решили провести следственный эксперимент в кабинете шерифа. Джек Браун нашел на складе аппаратуры видеокамеру со шнурами, притащил телевизор, подсоединил камеру к экрану и настроил соединение. Камера показывала в режиме реального времени все, что находилось перед ней. Камеру установили на стуле.
Если так пойдет дальше, скоро в участке будет дефицит мебели. Кентавры привели Антона Весельчака и усадили с альбомом в руках напротив камеры. Задачу поставили простую – нарисовать камеру.
Антон Весельчак недоуменно спрашивал: почему его не отпускают домой? Его ждет дома мама, и он очень хочет есть. Он совсем не хочет рисовать, ему не нравится видеокамера. Зачем ее рисовать? Какой в этом смысл?
За дело взялась Карма. Она успокоила паренька, убедила в том, что нарисовать камеру – дело важное, и что как только он справится с заданием, сможет отправиться домой, отдохнуть, поужинать и расслабиться. У нее получилось. Мальчишка успокоился, взял в руки альбом и карандаши и принялся рисовать.
Шло время. Мы напряженно наблюдали за камерой, за мальчиком и за экраном телевизора. Джек Браун дважды сходил за кофе. Ник Красавчег перебирал сигары в коробке, но так и не закурил. Было заметно, что он нервничает. Я разделял его чувства. Одна только Карма хранила спокойствие. Она олицетворяла собой айсберг, холодный, невозмутимый.
Наконец, свершилось. Камера стала мерцать и пропала вместе со стулом. На экране телевизора появились помехи. Белая рябь, сквозь которую изредка проступала картинка, чтобы снова смениться белой рябью.
– И это все? – разочарованно спросил Ник Красавчег.
Говорил он шепотом, чтобы паренька не напугать. Но Весельчак не обращал ни на кого внимания. Он увлеченно продолжал рисовать. Рисунок еще не был закончен. Так он считал.
Белая рябь постепенно сошла на нет. Появилась устойчивая картинка. Камера показывала зеленый холм, на котором росло странное дерево. Вдалеке виднелся мост. Он соединял один холм с другим, на котором возвышался самолет на постаменте. Детская площадка выглядывала с краю. Рядом стояли книжные стеллажи и диван из библиотеки. Все, что пропало из Большого Истока, нашлось на этой поляне. Но больше всего меня интересовали не пропавшие вещи, а странное, корявое, разлапистое дерево. Дуб с черным как нефть стволом и ярко-красными листьями.
– Итак, мы теперь знаем, что все пропавшее пропало не окончательно. А находится где-то в другом месте. Хотелось бы знать, где это место и как нам вернуть имущество, – сказал Ник Красавчег, напряженно разглядывающий экран телевизора.
– Смотрите, какое странное дерево. Я таких и не видел никогда, – произнес Джек Браун. – А такие вообще существуют?
– Все, что мы потеряли, теперь находится у черного дуба с красной листвой, – сказала Карма.
Дерево словно услышало нас. Зашумело, задвигало ветвями. Дерево гневалось.
Вдруг камера резко дернулась, и на какое-то время на экране показалось человеческое лицо. Всклокоченные черные волосы, безумные глаза, налитые кровью, и клыки, торчащие изо рта. Вот и все, что мы успели увидеть, прежде чем камера выключилась.
– Подбрось да выбрось, – не смог я сдержаться. – Места там обитаемые, а аборигены не горят дружелюбием.
– Что будем делать? – спросил Красавчег. – Книги из библиотеки не так важны. Можем пережить. Но мост нам необходим. Как нам его вернуть?
– Если парень при помощи карандаша переносит предметы из одной реальности в другую, может, дать ему в руки стирательную резинку. Пусть попробует удалить рисунок с бумаги, – предложила Карма.
– Думаю, надо попробовать, – согласился я.

* * *

Мы обещали отпустить паренька сразу после эксперимента с камерой, но пришлось его еще чуть-чуть задержать. Карма договорилась обо всем с Весельчаком. На этот раз он не проявлял беспокойства и сразу на все согласился. Правда, сперва повозмущался, зачем портить такие красивые рисунки.
Я предложил начать с малого. Пусть попробует стереть фиолетовый цветок. И он старательно приступил к работе. Найти специальную стирательную резинку, которая могла бы взять цветные карандаши, да еще на ночь глядя – задача не из легких. Но Джек Браун с ней справился.
Антон Весельчак вернулся на рабочее место, ему отдали рисунок, и он приступил к работе.
В участке послышались раздраженные голоса. Джек Браун вышел. Когда он вернулся, выглядел озабоченным.
– Преподобный, там маленькая проблема. Родители Весельчака скандалят, требуют объяснить, почему мы не отпускаем их сына, – доложил он.
Я отправился к родителям Весельчака. Мне потребовалось с четверть часа, чтобы успокоить их. Я объяснил им, что мальчик находится под следствием, рассказал им об опасном таланте и попросил проследить, чтобы ему в руки больше не попадались карандаши, мелки и прочие художественные штучки. Родители мальчика выглядели напуганными, но пообещали проконтролировать ситуацию. Преподобному они доверяли.
Пока я с ними разбирался, стул с фиолетовым цветком возник прямо на глазах изумленных кентавров. Наша идея сработала.

* * *

Мы заслужили по стаканчику виски, хотя на часах уже было далеко за полночь.
Я прямо так и заявил Красавчегу.
Все закончилось. Мальчик старательно стер все свои рисунки. Его отпустили домой, но наутро он должен был вернуться в участок для беседы с Кармой. Она обещала поработать с мальчиком, объяснить ему всю опасность, которую скрывает его талант.
А мы с Красавчегом отправились ко мне. На веранде не посидеть. Ночи холодные, поэтому мы заперлись в кабинете. Я достал бутылку солидного виски, открыл коробку с сигарами, и мы расположились в креслах возле камина.
– Что с парнем делать будем? – спросил Красавчег, выдержав четверть часа в молчании.
Я отхлебнул виски. Приятное тепло разлилось по телу.
– Что мы можем с ним делать. Будем охранять, следить, чтобы, не дай бог, чего нехорошего не приключилось. Талант у мальчика опасный. Представляешь, если он попадет не в те руки. Его могут заставить рисовать портреты, а это чревато. Люди пропадать начнут. Большой Исток вымрет. Правда, у черного дуба с красной листвой станет полным-полно народу. Но так ли это хорошо? Я пока не готов к переезду.
Красавчег вытащил сигару изо рта, посмотрел пристально на меня и спросил:
– Почему на нас все это свалилось? Одно за другим. Почему талант мальчишки молчал так долго? И только сейчас заговорил?
– Всему свое время, друг мой. Всему свое время.
– Не нравится мне все это. Ох, не нравится, – авторитетно заявил Красавчег, пуская клубы дыма.
– Я тебе вот что скажу, Ник. Паренька можно не опасаться. Карма сумеет ему мозги вправить. Мост на месте. Так что жизнь входит в свою колею. Только вот не нравится мне тот клыкастый. Очень не нравится. Не стоит нам больше встречаться.
– Единственную дверь в те места может открыть лишь Антон Весельчак. Мы не дадим ему это сделать. Так что можешь забыть и о клыкастом, и о черном дубе с красной листвой. Мы больше их не увидим.
– Подбрось да выбрось, хочется в это верить, – сказал я.
Как же мы тогда ошибались.

Ирина Лазаренко 
Мастерица забытого мира

– А ты чё, правда ведьма? – недоверчиво спросил паренёк, рассматривая её через длинную красно-зелёную чёлку.
– А что, не похожа?
– Не-а. Ведьмы страшные, у них клыки вот такие, глаз косит и прядь седая, ну. А ты молодая и красивая.
– Ты гляди, какой грамотный весь, – ведьма уперла руки в бока, – и откормленный, так в котёл и напрашивается.
Но котла у неё в квартире не было, только мультиварка и сковорода вок.
– Клыки спилила, косоглазие вылечила, прядь закрасила, чего хотел-то?
– Просто, – парнишка дунул на свою жуткую чёлку, и у ведьмы зарябило в глазах. – Я про ведьм только на Википедии читал и раньше в сказках еще, а тут иду – вывеска висит, интересно стало.
– Какой хра-абренький, – заворковала ведьма и маленькими шажочками стала подбираться к парню, – какой умненький и дурно воспитанный ма-альчик…
Ярко-голубые глаза её сделались красными, воздух вокруг сгустился и заплясал мошками, из глубины квартиры заорал-зашипел кот, и парнишка с истошным визгом вывалился в подъезд, оставив дверь распахнутой.
– Идиот, – сказала ведьма и уставилась на полную даму в ярком балахоне, которую мальчишка едва не ударил дверью, выбегая. – Ты ко мне?
Дама уважительно посмотрела в её красные глаза и решила:
– Да.
Ведьма провела даму в кухню, налила травяного чаю. Гостья всё никак не могла усесться на табуретике, так и сяк подбирала полы своего балахона, пристраивала на коленях мешковатую сумку, с большим опасением смотрела на чашку и подозрительно тянула носом, словно её нос как-то помог бы разобрать подвох, будь в чае что-нибудь помимо листьев мяты и малины. Подвоха она не увидела, да и не было его, но попыталась отказаться от напитка, да только ведьма обиженно взвилась: «Я для чего сама травки ращу-собираю?», – и дама пристыженно уткнулась в чашку, стала пить маленькими глотками. Глаза ведьмы постепенно принимали обычный голубой цвет.
– Ну, с чем пришла? – спросила она, когда чашки опустели.
Гостья суетливо схватилась за сумку.
– Я… это… вы приворот умеете?
– Умею ли я приворот? – снова взвилась ведьма, уперла руки в бока и налила глаза кровью. – Да как можно спрашивать такое? Я тебе кто, бабка деревенская? Шарлатан с картишками? Конечно, я умею приворот! И такой, и сякой, и с подвыподвертом!
Из комнаты пришел кот, толстый, черный, с невозможно зелёными глазищами. Не глядя на гостью, запрыгнул на стол. Ведьма при виде кота тут же успокоилась, поставила еще одну чашку, налила ему чаю.
– Портретик принесла?
– Я. вот.
Путаясь в замочках и завязках, гостья открыла сумку, повозилась, вытащила кошелёчек. Достала фото.
– Ага.
Воздух вокруг ведьмы загустел в струйки бурого дыма с отчетливым запахом горящей конопли, она зажмурилась, глубоко вдохнула и решила:

– Четыре с половиной.
– Чего? – переспросила окончательно растерявшаяся дама.
– Денег, чего. Свободно конвертируемых. За приворот.
– Дорого-то как! – охнула гостья.
– А ты как хотела? – удивилась ведьма. – Он-то мужик во какой, башковитый, картины пишет, в игры играет эти… интеллектуальные, деньги зарабатывает, между прочим, черешню растит на даче и спортом занимается. А у тебя чего? Работа скучная, подруги – дуры, из увлечений – одни кроссворды, лишнего жира двадцать кило, полный рот незалеченного кариеса, и в доме унитаз течёт. Ты этому мужику зачем?
– Так ведь потому и пришла.
– Да я помогу, – заверила ведьма, – только у меня ж всё по-честному: чем труднее, тем дороже. Вот и выходит четыре с половиной.
Дама задумалась.
– А если я зубы починю и унитаз тоже? И. ну. двигаться начну, собаку вот заведу, к примеру. В библиотеку запишусь! Дешевле будет?
Ведьма заверила, что «тогда, может, и в тысячу уложимся».
Гостья поблагодарила, решительно отодвинула чашку и ушла чинить унитаз, воинственно размахивая мешковатой сумкой.
– Ну и люди, – пожаловалась ведьма коту. – Сами не знают, чего хотят. То ли дело лет пятьсот назад, помнишь?
– Мр-рачное вр-ремя, – не согласился кот.
– Мрачное, – кивнула ведьма. – Только люди всё ж попонятней были. Жили кратко, вот и просьбы у них были такие – короткие да понятные. А теперь – гляди: того не знаю, в этом сомневаюсь, пойду подумаю, пришел посмотреть, тьфу!
В дверь постучали.
– Занято! – гаркнула ведьма. – То есть добро пожаловать!
В прихожую вкатились два молодых человека при галстуках, с буклетами в руках и спросили, есть ли у ведьмы немного времени, чтобы поговорить о душе. Хозяйка приветливо оскалилась и пошла навстречу мелкими шажочками.
– Вот у вас вывеска приоконная, – нервно затараторил один из молодых людей, нашаривая за собою дверь, – написано: «Потомственная ведьма». А понимаете ли вы, что лишь беря это прозвание, самолично ввергаете душу свою в геенну огненную, где она будет вечность гореть в огне… Мама!
При виде красных глаз ведьмы оба, отталкивая друг друга, рванулись в дверь, кот по-человечески захохотал вслед, а ведьма выкрикнула:
– Душа невещественная, идиот, ей огонь до лампочки!
Потом поток гостей оборвался, так что до самого полудня ведьма варила варева в мультиварке и сочиняла об этом скороговорки.
Потом в дверь поскреблась старушонка в огромных очках, была с улыбкой встречена, усажена за стол и напоена облепиховым чаем с мёдом, который ведьма собирала из улья в далеком-далеком лесу. Лететь туда было долго, потому как мало осталось таких лесов, но ведьма чувствовала себя виноватой при виде стариков – ведь они стали такими дряхлыми и немощными всего-то лет за восемьдесят! Потому ведьма всегда угощала их самым лучшим и говорила ласково.
– Врач молвит, кровь у меня нехорошая, – пожаловалась старушонка. – Молвит, лечиться надо.
Ведьма прищурила один глаз, скосила другой, пригляделась.
– Нехорошая кровь, – согласилась.
– Не верю евонному лечению, – припечатала старушка, подчищая из розетки остатки мёду, – природное хочу, без химиев каких.
– Так я не лечу, – хозяйка удивилась очень и даже немного отъехала на табуретике, – я ведьма!
– Да чиво ты мне сказки сказываешь, – обиделась старушонка, – ведьма – стал-быть, ведаешь, сила твоя как есть от природы, все травки знаешь, зелья варить умеешь, себя-то лечишь, небось, а я тебе чего, не сестра разве?
Ведьма насупилась.
– Чиво, не хочешь помочь? Трудно тебе, что ли?
– Выр-ручи, выр-ручи стар-рую, – влез кот.
Ведьма махнула рукой.
– Ладно, бабка, запоминай: нужны будут листья лопуха, почки березы, одуванчик, тысячелистник. Сейчас расскажу, в какую пору что собирать и что петь, чтобы силу целебную полу…
– Это чиво такого ты мне наговариваешь? – удивилась старушонка. – Ты мне зельице дай, а по балкам-то лазить за лопухами мне негоже уже! Куда мне лазить-та с ревматизьмой моей? Чиво мне петь-та, я певица, штоль? У тебя разве собранных травок нетушки?
– Да вот еще! – рассердилась ведьма. – Что мной собрано – то на меня завязано, а чтоб тебе растения дали силу целебную – так ты о том и проси природу-матерь, а то видишь, хитрая какая! На чужом горбу-то ехать всякий может! Готовое ей подавай, я тебе целительница вшивая, что ли?
Старушонка поджала губы, поднялась из-за стола.
– Спасибо за чай-мёд, хозяйка, да только теми гадкими таблетками лечиться – оно проще будет.
– Да хоть вообще не лечитесь, – проворчала ведьма в закрывшуюся дверь, – мне быстрей ваши зубы-кости достанутся на порошочки.
Только хозяйка сполоснула чашки и розетки, как в дверь неистово забарабанили.
– Хочу, чтоб они сдохли! – выкрикивала девчонка лет пятнадцати, носясь кругами по кухне, а ведьма с интересом смотрела, свалится девчонка с этих парнокопытных каблуков или нет. – Чтоб их не было!
– Кого не было? – мирно спросила хозяйка.
– Родителей! Задолбали! Поучают! Во всё лезут! Комнату мою обыскали! Гулять не пускают! Пирсинг не дают! Музыка им не та!
– Хор-рош ор-рать, – предложил кот, и девчонка, остановившись на полушаге, действительно сверзилась на задницу.
Так и сидела на полу, ошарашенно пялясь на кота, пока ведьма не подала ей руку. Тогда девчонка уселась на табуретик в самом дальнем углу и, по-прежнему не сводя взгляда с кота, спросила:
– Это можно?
– Можно, отчего нет, – светло улыбнулась ведьма. – Только ты не дури с вот этим «чтоб их не было», если их совсем вымарать, так и тебя тоже не станет. Чтоб умерли – это можно.
Девчонка удивленно пошевелила губами: «У-мер…»
– Автокатастрофа, разбойное нападение, самоубийство, бытовая поножовщина? – деловито спросила хозяйка. – Утонуть в ванной, допиться до белочки, поперхнуться оливочкой?
– А?
– Что ты мне акаешь? – глаза ведьмы начали краснеть. – Я спрашиваю, как убивать их будем?
– Так это можно?
– Ты дурная какая-то. Конечно, можно. Кого угодно можно выкинуть из жизни, мгновенно, безвозвратно, я гарантирую это! Даже без ведьмы можно, но со мной понадежней будет. Так что тебе больше нравится, автокатастрофа или оливочка?
– И они будут совсем мёртвые?
– Мертвее некуда, – пообещала ведьма. – И плату небольшую возьму, ты ж девственница, да? Очень хорошо, с тебя пол-литра крови, правда, недорого? Пошатает чуток, ну да то недолго, я тебе соку томатного приготовлю и даже мяса печёного, а иголки у меня стерильные, одноразовые.
Девчонка сглотнула, молча замотала головой, поднялась и, авансом пошатываясь, пошла к двери.
– Слабачка! – рявкнула ей в спину ведьма.
Вечером, когда хозяйка, матерясь, уговаривала подоконного паука быть умницей и скушать муху, на пороге нарисовался усталый мужик в костюме и с большой сумкой для ноутбука через плечо.
– Остохренело мне всё, – сообщил он. – Не знаю, чего и попросить у тебя, то ли смерти лютой для кого, то ли для себя силы невиданной…
– Я тебе волшебница вшивая, что ли? – проворчала ведьма и налила гостю чаю. – Ты расскажи толком, что случилось, а я чего и подскажу, глядишь.
Рассказывал мужик долго, а ведьма очень увлеклась историями и страшно ему сочувствовала. Бизнес гостя оказался делом нервным и хлопотным, наемные работники ленились и жадничали, их руководители подворовывали там и сям, проверяющие инстанции наступали на горло, поставщики норовили подсунуть брак, конкуренты – о, для конкурентов в аду должен быть подготовлен отдельный котел!
– Да чего там чай твой! – в конце концов заявил мужик и достал из сумки небольшую бутылку коньяку. – Чаем тут не обойдешься!
Ведьма залихватски махнула: наливай!
Под коньяк истории приобрели особый эмоциональный накал и наполнились жуткими подробностями.
– Ты не думай, – говорил гость, размахивая чашкой с коньяком. – Я не жаловаться пришел. Только, знаешь, вот говорю с тобой – и вроде как легче становится. Ни с кем по душам не говорил уже лет десять, веришь? Никто так не выслушивал меня, не понимал, у всех свои дела, свои печали. А с тобой говорю – и прям на душе светлеет, хоть ты и ведьма!.. Хотя что там, все вы, бабы.
Дальше последовал рассказ про стерву-главбуха, про буку-переводчицу, вертихвостку-секретаршу и старую любовь, которая вроде была, а потом оказалась, а потом была еще одна любовь, поновее, но тоже оказалась, а потом даже друзья начали оказываться один за другим, а особенно – те друзья, которые просили взять их на работу или партнерами в бизнес.
– Вот ж люд-ди, вот же не-елюди какие, – горюнилась ведьма, – тебе-т, мужик, хоршо, ты черз три-ицать семь лет помрешь. Пом-решь, я говорю, от тромбоза. А я? Мне ж в этм мире вечность коротать! Ве-ечнсть.
– От тромбоза, – загрустил мужик и достал из сумки еще одну бутылку. – За это надо выпить. Хороший коньяк, не думай, на праздник купил. Но раз тромбоз.
Он тяжело вздохнул.
– Тышто! – попыталась образумить его ведьма, – сдурел, чтоль. хватит! С мной пить ва-абще низ-зя. Яж ве- едьма. Ведь-ма, пнятно? Напиюсь пияной. Вскачу на теебя. И пскачу. Пнимаешь?
Мужик мечтательно блеснул глазами и скрутил крышку с коньячной бутылки.

* * *

Проснулась ведьма поздним утром, протерла покрасневшие глаза, почесала голову, посмотрела на висящие на люстре простыню и юбку, встретила осуждающий взгляд кота и развела руками.
– Хорошо уже то, что я дома проснулась, а не где- нибудь в Торжке. Или в этой, в солнечной Бразилии, до старости моей! Э-эх!
В дверь застучали.
– Откройте! Общество защиты животных! Нам позвонили, что тут издеваются над котом!
Хозяйка смачно выругалась и пошла открывать, бормоча под нос заклинание. Надпись «Потомственная ведьма» на приоконной вывеске заплясала и оплыла, буквы распались на отдельные кружочки, штришки и черточки, а потом собрались заново.
«Психолог, балаган и Кот», – гласила новая надпись.

7. Ясень
Тайна 

Дерево обновления и возрождения, символ связи между мирами людей и богов. Есть мнение, что энергия ясеня может пробудить способность к ясновидению.

Дмитрий Самохин 
Блоготун

На улице снегопад. Метет так, что не продохнуть. В наших местах явление редкое, давно позабытое. Чтобы на Большом Истоке снег выпадал, даже старожилы только со справочниками вспомнить могут. А вот чтобы снег выпал в начале осени, никто о таком не слышал. Подморозило знатно. Еще вчера лужи, дождь и желто-красные листья на деревьях, а сегодня сугробы по подоконник, деревья в богатых белых шубах, и холодно, так что пришлось срочно запускать отопление да кочегарить камин для атмосферы. По такому случаю я достал бутылочку выдержанного виски, налил стаканчик, добавил льда и расположился с ноутбуком в кресле перед камином.
В последнее время город утих. После мальчишки- художника, который нанес вред архитектуре Большого Истока и личному имуществу горожан, а также изрядно потрепал нам с Ником Красавчегом нервы, город словно уснул. Давно такого не было, чтобы подряд выдалось несколько спокойных недель. Жители словно спрятались в скорлупки квартир и перестали проказничать, выпячивая свою необычайность напоказ.
Позабыли о своих талантах, которые отличали их от обычных людей и благодаря которым они поселились в нашем краю. Большой Исток получил временную передышку. Лишь мы с Красавчегом после первых двух дней простоя начали скучать. У нашего шерифа появилось время составить все рапорты, заполнить все отчеты, написать все служебные записки, которые он не успевал составить, заполнить и написать за последние пару месяцев, отчего он изрядно загрустил и тут же ушел в запой.
Я же вернулся к приходу, провел все службы по расписанию, прочитал несколько проповедей, от которых скулы сводило со скуки, выслушал все исповеди, провел все обряды и даже помог Красавчегу выйти из запоя. Суд над Малышом Фернандесом оказался самым большим развлечением в нашем болоте. Несколько месяцев назад он попытался ограбить городской банк, но оказался пойман с поличным. Скучное дело, но на фоне всего остального оно нас изрядно развлекло.
Если говорить одним словом, то в городе воцарилась – СКУКА! Она овладела Большим Истоком, сердцами альтеров, подбиралась и к моей берлоге, но я еще держал оборону. Хотя с каждым днем справляться становилось все сложнее и сложнее.
И именно сегодня, когда улицы Большого Истока украсили шапки снега, я был готов сдаться. Если никто в городе не мог отважиться на безумие, видать, перевелись смельчаки, я был готов взять на себя эту ответственность. Сидя в кресле со стаканом виски и глядя на веселые языки пламени, я обдумывал хитроумный план, призванный расшевелить наше болото.
Именно тогда и появился Блоготун.
Хотя сначала все же пришел Ник Красавчег.

* * *

Во входную дверь позвонили. Вылезать из кресла не хотелось. Я залпом допил виски и направился навстречу незваному гостю. Говорят, незваный гость хуже альтера. А если незваный гость – это и есть альтер, то жди неприятностей. На пороге дома стоял шериф Ник Красавчег, серьезный, трезвый и критично настроенный к окружающему миру.
– Разреши войти, преподобный! – попросил он.
Пока я не посторонился, пропуская внутрь, он так и стоял на пороге.
Вообще на него не похоже. Наш шериф мужик решительный. Если уж что решил, то сделает обязательно. Ему для этого ничье разрешение не требуется. Что-то, видно, стряслось, если Красавчег внезапно обзавелся хорошими манерами.
Я запер входную дверь. Подумал о том, что недурственно было бы вывесить снаружи табличку «Хозяина нет дома. Просьба не беспокоить!», и направился на поиски Ника, который успел уже исчезнуть.
Нашел я его в кабинете, в моем любимом кресле напротив камина, со стаканом виски в руке.
Похоже, хорошие манеры шерифа на этом закончились, дальше нас ожидает полное возвращение героя.
– Есть новости, или ты просто в гости заглянул? – спросил я, располагаясь напротив.
Я достал сигару из резной красного дерева коробочки, закурил и выжидающе уставился на друга.
– Ты про Блоготуна слышал? – с загадочным видом спросил Ник.
– Нет, – честно признался я, предвкушая приключения, неужели конец застою. – А кто это?
– Кто это? Что это? Кто бы мне объяснил. Главное, эта дрянь захватила умы горожан и скоро сведет с этого ума.
До сегодняшнего утра в городе царили тишина и покой. Когда Блоготун успел свести с ума горожан, да так, что я этого не заметил. Старею, что ли? Пора на пенсию?
– Подбрось да выбрось, что случилось? В чем трагедия? Кто кого укокошил?
– Да пока никто и никого. Это и настораживает. Ты заметил, что город словно умер?
– Я, кажется, не ослеп, вижу, непривычно тихо.
– Сегодня снег выпал, а народу на улице жалкие крохи. Вон молочник проехал, да газетчик прошел. Да в полицейском участке зачем-то сидят дежурные. Служба у них такая. А так людей нет, никого нет, даже детвора снеговиков не лепит. Удивительное дело. Тебе это не кажется странным?
– Признаюсь как на исповеди, я сегодня тоже на службу не пошел. Весь день просидел за книжкой. Любопытная штука. «Жизнь и удивительные приключения Давида Буховски». Не читал?
Ник Красавчег недовольно скривился, словно я ему предложил что-то непотребное.
– А компьютер тебе зачем? – заметил он ноутбук на столе.
– Собирался полазить по сети, может, чего интересного найду, – признался я, испытывая странное чувство вины, будто намеревался совершить постыдный поступок.
– Ты уже успел его запустить? – с подозрением покосился на ноутбук Красавчег, словно видел свернувшуюся клубком гремучую змею.
– Как видишь, нет, – сказал я.
– Тогда хорошо. Наливай.
Я наполнил стаканы янтарным напитком, добавил льда и протянул один стакан Красавчегу.
Ник пригубил виски, блаженно закатил глаза, губы искривила ехидная усмешка, отчего он стал похож на ангела. Есть у него такое свойство: чем страшнее рожу корчит, тем больше девчонкам нравится.
– Тут дело такое. В сети вирус завелся специфический. Предлагает всем новости почитать, а потом написать что-нибудь. Сервис называется Блоготун. Люди любопытствуют и постепенно втягиваются. А дальше их от компьютеров не оторвать. Прилипают, словно их клеем «Секунда» намазали. И чем дольше человек за компьютером этим проведет, с Блоготуном общаясь, тем меньше шансов его к нормальной жизни вернуть.
– Подбрось да выбрось, ничего себе поворот событий. Откуда информация? – от изумления я виски как ключевую воду выпил и не заметил.
– Джек Браун с Кармой сейчас на вызове. Пытаются Злого в чувство привести. Он к Блоготуну прилип, тягачом не оторвать.
– Шансы есть? – спросил я настороженно.
То-то я уже две недели про Злого ничего не слышал. Обычно как они с Зеленым встретятся, так сразу аттракцион на весь Большой Исток, а тут тишина. Я даже переживать начал, не заболели ли. Оказывается, истина где- то рядом.
– У Злого всегда шансы есть. Вот с Зеленым хуже. Он весь иссох. Бедняга. Они в Блоготун со Злым вместе провалились. Начали мессагами обмениваться…
– Чем, чем? – не разобрал я предпоследнего слова.
– Ну, сообщениями, значит. По сути, войну внутри Блоготуна развязали. Развлекаются как могут. Первое время, конечно, еще питались, пили, в туалет ходили по нужде. А теперь их совсем затянуло. Если Злой еще на плаву, то Зеленый без «Протоки № 3» совсем высох, бедолага. В чем только жизнь держится.
– Кто еще попался в сети Блоготуна?
– Боюсь, что многие. Сейчас решаем, что делать. Я предлагаю поквартирный обход. Весь город проверить надо, но, боюсь, у нас сил и времени не хватит. Сожрет бедолаг Блоготун и не подавится, и за новой жертвой начнет охоту.
– Значит, нам надо найти, кто распространяет программу, и прервать ее.
– Правильно мыслишь, преподобный. Только без запуска программы ее исходник не найти. Значит, придется нам Блоготуна на своей шкуре испробовать. А это может быть чревато, опасно может быть, я бы сказал.
– Если нет выбора, как народ спасти, то значит смело и в бой. Другого пути нет, подбрось да выбрось. К тому же, может, на нас Блоготун влияния и не имеет. Может, мы его одной левой.
Хорохорился я, конечно, знатно, но вот уверенности не чувствовал. Если уж Злой, на что мужик стальной, оказался во власти Блоготуна, то шансы мои со змием цифровым совладать мизерные.
Зазвонил мобильник шерифа. Ник достал трубку и ответил. Разговаривал недолго. Сбросил вызов и некоторое время молчал.
– Еще четверо найдены. Дима Стекляшка. Он в зюзю накидался, прозрачным стал, увлекся Блоготуном и замер. С трудом нашли. Остальных вроде в чувство привели.
– Хреново дело. Что предлагаешь?
– Подключить Жору Шайбу, он у нас в управлении по компьютерам спец, сейчас пытается найти исходник Блоготуна. Результат отрицательный. Говорит, что Злой, Зеленый и остальные слишком далеко ушли, чтобы по их следам на Блоготуна выйти. Нужен свежий след. Поэтому я к тебе, преподобный, и приехал. Кто, как не мы с тобой, след взять можем.
– Предложение заманчивое, конечно, – задумчиво произнес я.
Еще каких-то полчаса назад я размышлял о том, как скучно стало жить, куда катится Большой Исток и что скоро нас всех поглотит трясина обыкновенности. А тут, оказывается, столько всего интересного происходит у меня за спиной, и есть шанс нырнуть в глубину событий. Я еще и размышляю. Какие могут быть размышления?
– Подбрось да выбрось, записывай меня в добровольцы! – решительно заявил я. – Что надо делать?
– Сначала надо выпить для храбрости. И на всякий случай написать завещание. Блоготун – штука непредсказуемая. Мы с таким еще не сталкивались. Мало ли что может случиться. Шайба уже на связи, подключен к твоему компу, так что готов взять след.
За тем, чтобы выпить, дело не заржавело. Мы раздавили ноль пять виски на двоих за милую душу. А вот с завещанием пришлось попотеть. Сперва четверть часа решали, вызвать ли нам нотариуса, потом дискутировали на тему, кому все завещать и кто в этом будет виноват. В итоге все движимое и недвижимое, сухое и мокрое имущество я отписал Борису Магистру. Уж он точно знает, на какие благие цели потратить все, что нажито непосильным трудом. В его руках молодое поколение альтеров находится, ему их уму-разуму учить, на ноги ставить, в свет выводить. Странно, что я раньше не додумался составить завещание. При моем-то образе жизни.
Когда и с этим было покончено, мы выпили на посошок, Ник Красавчег заставил взять с собой револьвер. Оружие там, где мы окажемся, – если, конечно, Блоготун проглотит наживку, – нам совсем не помешает. После всех приготовлений Ник пожал мне руку и водрузил на колени мой ноутбук. Я же занял место в рабочем кресле и включил стационарный компьютер. До знакомства с Блоготуном нам оставались считаные секунды.

* * *

Первое, что мы увидели – приветственное окно операционной системы «Гибли NEXT», последнее поколение операционок. Пару недель назад Жора Шайба установил мне на компы свежий софт. Говорят, многие на нее перешли, потому что удобная и лагает не так сильно, как предыдущая «Гибли». Когда все загрузочные окна сменили друг друга и появился рабочий стол, компьютер автоматически подключился к сети.
Я взглянул на Ника Красавчега. Вид у него был сосредоточенный и злой. Он жаждал надрать задницу Блоготуну, если, конечно, у того найдется задница.
Ник посмотрел на меня.
Мы обменялись зловещими дружескими взглядами. В следующее мгновение Блоготун приветствовал нас.

* * *

С первой минуты в социальной сети все пошло не так, как обычно. Никаких тебе окон регистрации, ничего подобного. Блоготун вывел в окошко интерфейса приветственную надпись:
«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПРЕПОДОБНЫЙ КРЕЙН. МЫ РАДЫ ВИДЕТЬ ВАС В ЧИСЛЕ СВОИХ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ. ПОЗВОЛЬТЕ ОЗНАКОМИТЬ ВАС С ОСНОВНЫМ МЕНЮ» 
Как ни странно, я оказался зарегистрирован в Блоготуне, и для нормального пользования программой мне нужно было всего лишь пройти процесс обучения, который занял несколько минут. Спустя четверть часа я читал последние новости и сообщения пользователей, испытывая феерическое чувство азарта, словно старый охотничий пес, взявший след.
Новостей было море. Старуха Климовна, никнейм «КОЧЕРGА»,  писала о соседке и подруге, имя называть отказалась. Мол, не далее как вчера вечером собрались они вместе на посиделки вечерние, а она подруге ради прикола мочегонное в чай подлила. Так старушка до туалета добежать не успела. Пост собрал пару десятков комментариев, в основном одобрительных. Лишь один комментарий от пользователя с ником «розалеспромхоза»  содержал проклятия в адрес «КОЧЕРGИ»  и обещание жутко отомстить при следующей встрече. Судя по всему, за вычурным ником скрывалась та самая соседка с ослабленным мочевым пузерем. О «КОЧЕРGE»  и «розелеспромхоза » я слышал в первый раз, мало того, на Большом Истоке они мне не попадались на глаза, но читать о их тесной и взаимной любви было интересно.
Следующую заинтересовавшую меня новость написал Ваня Бедуин, сетевое имя «BEDUIN».  Он сообщал, что в ближайшее время намерен привезти из-за бугра солидную партию свежего мармелада по сходной цене и десять девственниц для услады особых сластолюбцев. Принимал предзаказы, а по возможности – и предоплату.
Комментариев навалилось свыше трех сотен. Я и не подозревал, что на Большом Истоке такое количество любителей мармелада, при этом в магазинах его днем с огнем не сыщешь. Я начал подозревать, что под словом «мармелад» скрывается хитро закамуфлированная контрабанда. Попробовал вычислить, что бы это могло быть, но так и не догадался. Судя по комментариям, Ваня правда говорил о мармеладе.
Пользователь под именем «REALHAOS»  призывал всех к прочтению свежего романа модного автора Пня Бревнокевича «Как я пустил корни». Книгу завезли в Библиотеку по сходной цене. Обращаться к Церу Хаосу.
Никнейм «гаврюша124»,  в миру Гавриил Бледный Конь, глава нашего пожарного департамента, написал пост следующего содержания:
«В ближайшие дни планирую устроить десять замечательных пожаров. Принимаю предварительные заказы на поджоги. Оплата, как обычно, в йеменских тугриках. Результат гарантирован». 
Комментарии перевалили за двенадцатую страницу. Судя по их содержанию, писали люди совершенно безумные. И тогда я решил перейти от слов к действию. Призвать, так сказать, всех к голосу разума.
Стоило мне открыть окно для создания поста и написать первые строки воззвания «Люди, опомнитесь»,  как сеть захватила меня, и я познакомился с Блоготуном близко, очень близко, намного ближе, чем хотел.
Блоготун проглотил меня.

* * *

Экран компьютера мерцал синим цветом. Белые буквы и неразборчивые символы внушали благоговейный ужас. Почему я сижу битый час и пялюсь на пустой экран зависшей системы? Удивительное дело. Во всем виноват Ник Красавчег со своими дурацкими розыгрышами. Ишь чего удумал, Блоготун какой-то. Не, ну я тоже молодец, как мальчишка повелся на его россказни, даже согласился участвовать в дурацком эксперименте.
Да, кстати, а в чем, подбрось да выбрось, заключался эксперимент? Хоть убей, не помню. Что-то такое в памяти ворочается неповоротливое, да в руки не дается. Ладно, черт с ним, с экспериментом этим, надо возвращаться к нормальной жизни и к работе. Хватит уже, две недели отпуска кого хочешь убить могут и свести с ума тоже.
Я выбрался из рабочего кресла, заметил на столе бутылку с русской водкой, налил себе стопарик, хлопанул на ход ноги, довольно потянул носом и шумно вздохнул. Хорошо пошла. Люблю я стопочку-другую пропустить, ничего не скажешь.
Куда, интересно, Красавчег подевался? Он же, кажется, у меня сидел, когда мы эксперименты ставили. По ходу пьесы, посмеялся и сбежал? Хорош друг, но что возьмешь с Красавчега. У него всегда шутки дурацкие, несмотря на то, что он на Большом Истоке в большом авторитете. С ним даже с Большой земли считались и советовались по серьезным вопросам.
Ладно, разберемся еще с Красавчегом, а пока запостим-ка короткую новость в блог. Я вытащил из кармана мини-планшет, открыл соответствующую программу и написал несколько строчек:
«С добрым утром, Большой Исток, Папочка вернулся!» 
Отправил новость к себе на страничку и с праздничным настроением покинул рабочий кабинет.

* * *

Первым делом заглянуть в контору. В последнее время текущей работы у меня не так много. Основное время занимают Ник Красавчег и его отмороженная банда, которая взяла под контроль весь организованный подпольный бизнес. Прикрывать их тайные делишки еще то удовольствие, но зато всегда при деньгах, всегда при деле.
Правда, по закону я обязан и простые дела брать. Рядовых, так сказать, граждан. Но в последнее время желающих поработать на плодородной земле все меньше и меньше. Тягаться с Красавчегом за власть или просто за долю малую что-то делать, ищите дурака. Альтеры либо сразу под крыло Красавчега идут, либо на гражданке лямку рабочую тянут. Тут другого не дано.
Те же, кто все-таки рискует заняться самодеятельностью и не боится гнева Красавчега и его банды, быстро оказываются на карандаше у Злого, а он парень праведный и злой, на то он и Злой. Вдвоем с Зеленым они правопорядок Большого Истока блюдут, словно девственность последней девственницы, от которой зависит, будет жить мир или навернется апокалипсисом.
В конторе тишина. Я проверил почту. Ничего толкового. Опять Дима Стекляшка, глава Общества анонимных алкоголиков Большого Истока призывает Совет города внести законопроект об ограничении продажи алкоголя двумя с половиной часами в сутки. Причем эти два с половиной часа приходятся аккурат на глубокую ночь, с половины четвертого до шести утра. Мол, это поспособствует излечению тяжело больных. Мало кто отважится ночью по Большому Истоку за бухлом путешествовать.
Письмо отправилось в корзину.
Ваня Бедуин прислал приглашение на бесплатную проповедь: «Роль контрабанды в распространении христианства на Дальнем Востоке». Хороший он, конечно, мужик, Бедуин, но как воротничок священника надел, так сразу крышей и тронулся. Несет теперь какую-то ересь в народ, благо народ умный, мало кто его слушает.
И снова письмо в корзину. Я ни одну проповедь не посещал и не собираюсь.
Следующее письмо. Директор исправительной колонии-поселения «Светлый путь» Борис Магистр прислал приглашение посетить День открытых дверей в родном учреждении. В программе мероприятия семинар по профилактике правонарушений среди откинувшихся, вечер встречи выпускников и сидельцев, пресс-конференция с администрацией колонии-поселения.
И это письмо тоже отправилось в топку.
Ворох спама я отправил в корзину, даже не открывая. Увеличить пенис в три приема, избавиться от алкогольной, наркотической, шизоидной и прочих зависимостей, приглашения на гаражные распродажи и благотворительные встречи, и даже бесплатный купон на розыгрыш бесплатного места на кладбище меня не интересовали.
Последнее письмо от Веры Модистки, хозяйки сети магазинов модной женской одежды «ПОЗАРЕЗ», с просьбой об оказании юридической консультации. Клиент выгодный, упускать нельзя. Я сверился с расписанием и назначил встречу на вторник, шесть вечера.
Теперь, кажись, все. Можно и рюмочку пропустить. Что я и сделал. Приняв допинг, я поймал себя на мысли, что все происходящее попахивает каким-то бредом. Может, я с ума сошел, или чего еще хуже.
Я достал из кармана мини-планшет и сделал запись в блоге:
«Мир – это бред. Бред – это мир. Нам всем требуется смирительная рубашка». 
Сообщение отправилось ко мне на страничку.
Пришло извещение, что предыдущий мой пост собрал двенадцать комментариев. Читать их я не стал. Терпеть не могу читать комментарии. Тем более, у меня на планшетике программа хорошая стоит, она автоматически генерирует ответы на поступающие комментарии, так, чтобы читатели не обиделись. Я как-то читал, что она там пишет. Умереть не встать, но в самую точку.

В дверь постучали, и на пороге возник Джек Браун в костюме-тройке, широкополой шляпе и с зубочисткой в зубах. Чистый гангстер из какого-то третьесортного фильма.
– Крейн, привет, башмак старый, у меня к тебе дело на полстопки, – сказал он с порога.
Начало хорошее, ничего не скажешь, но какая-то неестественность чувствовалась. Джек Браун контролировал все питейные заведения города, начиная от бара «Зажигалка», где у него находилась штаб-квартира. Понятное дело, Браун ходил под Красавчегом.
– Излагай, – потребовал я.
– А где законные полстопки? – возмутился он.
– Кончились, – отрезал я.
Браун, понятное дело, обиделся. Когда это было, чтобы ему в полстопке отказывали.
– Тут дело такое, – замялся он, снял шляпу, покрутил ее в руках и снова водрузил на голову, – неловко как-то даже. Дима Стекляшка совсем борзый стал. Ходит по барам, ресторанам, народ пугает. А еще с ним толпа таких же прокаженных. Пить, мол, неестественно. Пить – здоровью вредить. Грозятся рестораны и кабаки мои закрыть. Недавно в «Подорожнике» я знатную вечеринку закатил. Так эта зараза пришла с толпой своих прокаженных и народ стала разгонять. А его законопроект новый. Это же уму непостижимо. С этим надо что-то делать. Вот и Красавчег меня поддерживает. Говорит, езжай к Крейну, он вопросы разрулит.
– В сумасшедшем времени мы живем, – заявил я глубокомысленно.
Браун, кажется, меня не понял, но переспрашивать не стал.
– Красавчег сейчас где?
– Так у себя сидит, в берлоге. Зеленый на улицы всех кентавров вывел, рейд у него по борьбе с легальной преступностью. Так Красавчег решил отсидеться, от греха подальше.
– Это правильно, – сказал я. – Иди, Браун, я подумаю, как горю помочь. Буду иск к Стекляшке готовить. А вы попытайтесь его по-своему приструнить, может, что и получится.
– Так это мы завсегда. Но он в последнее время, как шухер, так сразу прозрачность обретает. Хрен его поймаешь, чтобы поговорить, – раздосадованно прокряхтел Джек Браун, направляясь на выход.

* * *

Признаться честно, не нравилось мне все это. Фальшь какая-то чувствовалась на каждом шагу. Вроде и Большой Исток, да словно его кто-то наизнанку вывернул. Я решил за нервы с Красавчегом перетереть. Может, он что и скажет дельного.
Я выбрался из конторы, сел в свой драндулет, давно пора тачку сменить, а то на такой развалюхе езжу, самому стыдно, но поехал не к Красавчегу, а к Зеленому. И чего меня в руки правосудия потянуло, ума не приложу.
Неожиданно я застал его дома. Он в гражданской одежде занимался починкой вертолета. И зачем ему эта рукотворная леталка, один черт знает, он ее уже какой год все чинит, чинит, а взлететь никак не может.
– Зеленый, добрый день, минутка свободная есть?
Он выглянул из кабины пилота чумазый, но довольный, с гаечным ключом, таким и убить можно.
– О, Крейн, какими судьбами? Чего тебе надо?
– Да вот поговорить хотел.
– По делам или как?
– Скорее по делам, но личного свойства, – конкретизировал я.
– Чего? Кто-то из твоих набедокурил? Пришел задницу за ними подтирать. Так у меня сегодня выходной. Злой меня отпустил. Так что по всем вопросам к нему. А я видишь, занят немного. Имею я право хоть иногда для себя поработать, для души.
Отповедь Зеленого мне не понравилась. Что-то в ней было неестественное. Который раз за сегодняшний день ко мне приходит странное чувство, словно все вокруг насквозь фальшивое, специально для меня сыгранное, словно я в спектакль театра абсурда угодил.
Зеленый, конечно, вертолет свой разобранный любит и повозиться с ним почитает за удовольствие. Только не должен он так разумно выражаться, он должен летать в поднебесье да кренделя выкидывать. Народ с ума сводить проказами на пару со Злым. Да и к тому же, насколько я вижу, Зеленый омерзительно трезв, а это опять же неправильно. Без баночки любимой «Протоки № 3» я его даже представить не могу.
– Да я совсем не об этом, – озарила меня гениальная идея. – Давай по пиву сообразим.
– Ты, Крейн, видать, рехнулся, я же совсем не пью.
Похоже, мои подозрения полностью подтвердились. Где это видано, чтобы Зеленый трезвенником-язвенником заделался.
– Ну, извини, Зеленый, раз я не по адресу зашел.
Я развернулся и под тяжелым и насквозь фальшивым взглядом Зеленого направился к месту, где оставил машину.

* * *

До Красавчега я все же доехал. Его берлога находилась в центре города неподалеку от городской ратуши. Странное чувство, будто раньше здесь располагалось полицейское управление. Но на месте ожидаемой вывески красовалось шикарное название «У мадам Полины». На втором этаже этого притона Ник Красавчег, главный криминальный авторитет Большого Истока, оборудовал себе офис.
Меня к нему пропустили без вопросов. Но честно предупредили: «Босс сегодня хандрит. Осторожнее».
Я тут же сделал запись в блоге:
«Неоднозначность окружающего мира приводит к расстройству отдельных его индивидуумов, что в итоге расстраивает окружающий мир, делая его таким неоднозначным». 
Перечитав написанное, я ничего не понял, но все же отправил запись на страницу. Предыдущее высказывание собрало полсотни оригинальных комментариев. Нормально так. Развиваемся.
Красавчега я застал в подавленном состоянии. Он сидел на рабочем столе в одних штанах с подтяжками на голую грудь и смолил сигару.
– Рад тебя видеть, Крейн. Выпить будешь? Если скажешь, что подшился, я тебя застрелю, – честно предупредил он.
Отказываться смерти подобно. Угрозе Красавчега верилось безоговорочно.
Ник соскочил со стола, не выпуская сигару из зубов. Налил в чистый стакан янтарной жидкости из графина, протянул мне и себе плеснул для атмосферы.
– С какими делами, Крейн? Что стряслось в нашем болоте? – спросил Ник.
Я отхлебнул из стакана. Порадовался хорошему виски и воскликнул:
– Подбрось да выбрось, ничего серьезного!
– Вот и я говорю, ничего серьезного. Но такое чувство, что мир вокруг подменили. Очнулся я сегодня, а ничего не узнаю, словно не я это и жизнь не моя. Что скажешь, Крейн?
Я чуть было не поперхнулся виски. Похоже, я нашел родственную душу.
Следующие полчаса мы обменивались впечатлениями об окружающей реальности. Потом еще полчаса пытались прийти к единому выводу, затем, после второй бутылки виски, решили отправиться в ближайший клуб, чтобы в непринужденной обстановке выработать общую стратегию, как нам выбраться из окружающей трясины, пока еще не поздно.
В одном мы сошлись: все, что происходит вокруг, нереально, это не наша жизнь. Нам ее подменили. Мы типичные попаданцы, и надо срочно выбираться в реальность, иначе затянет болото, переварит и с концами.

* * *

Вернуться к реальности – правильный курс, но как его реализовать в жизнь. И что самое главное, как выглядит эта реальная жизнь, что из себя представляет. Вот тут загвоздка. Тут полная темнота без намека на просвет. Ник Красавчег руками разводил да нервно жевал сигару, а мне оставалось только восклицать «подбрось да выбрось» да мерить шагами отдельный кабинет, выделенный владельцем клуба для особо почетных гостей.
– Считаю, что мы влипли, – громко заявил Красавчег. – Чтобы выбраться из омута, надо вычислить, чем мы занимались в реальном мире. Восстановление памяти позволит нам вырваться из фальшивой реальности. Ты, кстати, не видел, куда я засунул носовой платок? С утра ищу, найти не могу.
– Спрашиваешь, откуда я знать могу. Лучше спросил бы у своих ребят, может, они чего толкового сказали бы.
– Мои ребята сказали. Они еще и не такое скажут. Они сказали, что их босс Ник Красавчег не имеет гнусной привычки таскать с собой носовые платки. Надо же такое придумать, боже мой. А я вот чувствую, что платок был, только не помню, в какой карман его засунул.
Я задумался. И чего бы это Нику Красавчегу так из-за носового платка беспокоиться. В носовом платке заключался сакральный смысл, который я никак не мог уловить. Если разгадать загадку носового платка, мы выберемся из ловушки.
– Почему ты уверен, что у тебя был носовой платок?
Я сел в кресло, потянулся к графину с беленькой, налил себе стакан и выпил. Из-за неплотно прикрытой двери играла джазово-фольклорная музыка с еврейским колоритом.
– Потому что я все время пытаюсь вытащить его из кармана. Это как наследственная память. Или как его там, когда у человека палец отпилили, а он его все время чувствует. Помню я, несколько лет назад мы расследовали дело Васи Обрубка. У него руки не было, а он эту руку чувствовал, и все время пытался фантомной рукой по карманам честных граждан лазать, да кошельки воровал. Еще тот жук был, – мечтательно произнес Ник Красавчег и глубокомысленно замолчал.
Он и сам не понял, что сказал, но я ухватился за спасительную нить и стал ее раскручивать. Расследование. Дело Васи Обрубка. Какое расследование мог вести Ник Красавчег при моей помощи? И тут меня осенило. Я вспомнил все. И нашу реальную жизнь, и Блоготуна.
Блоготун – ключ к запертой двери. Стоило только взять его в руки, как все открылось.
И Блоготун оставил меня.

* * *

Очнулись вдвоем. Голова болит так, словно с жесткого похмелья. Ничего себе нас Блоготун пробрал. Надеюсь, что без особых последствий для здоровья. И Жоре Шайбе удалось вычислить местонахождение шутника. За такие шутки его бы на всю жизнь да на сковородку, подбрось да выбрось.
Взялся я обеими руками за голову, чтобы не раскололась от напряжения, да тяжело застонал. И как вот теперь с таким самочувствием весь день коротать. Ладно бы после праздника, а за просто так, жалко очень. Слышу, из кресла мне сочувственно подвывает Ник Красавчег, и у него самочувствие не лучше. Пока в голове все уложится на прежние полочки, можно и свихнуться.
– Ты как? – выдавил из себя Ник.
– Могло быть и хуже, – признался я. – Укандабобил нас Блоготун, чтоб ему пусто было. Надеюсь, теперь его поймают и надолго накажут.
– Это уж как получится.
Ник Красавчег потянулся за телефоном, но не успел взять его в руки. С улицы донеслись крики, звон разбитого стекла и вой противопожарной сирены.
– Кажется, началось, – констатировал факт Красавчег.
– Подбрось да выбрось, что началось? – не понял я.
– Думаю, что отходняк. Пошли, преподобный, попробуем людям помочь, на путь истинный наставить.
К тому времени, как мы выбрались из дома, нас уже встречал Джек Браун в компании трех кентавров. Они хищно осматривались по сторонам, но не спешили на помощь гражданам. Альтеры их не интересовали. Их задача – охранять преподобного. Ох, говорил я Красавчегу, нечего на меня людской ресурс тратить. Несколько месяцев назад один религиозный нетерпимец чуть меня не убил, так с тех пор Ник окружил меня таким вниманием и заботой, что деться некуда.
– Что происходит? Доложите! – потребовал Ник Красавчег.
Джек Браун вытянулся как сосна, только что честь не отдал. Но он был в штатском, ему честь отдавать не к лицу. И доложил:
– Люди обезумели. Некоторое время назад жертвы Блоготуна пришли в себя, а потом пошли на улицы правосудие чинить. Ну, так, как они себе это понимают. Все силы брошены на усмирение уличных беспорядков.
Ник Красавчег поморщился, как от зубной боли.
– Значит, здесь мы ничем помочь не можем. Срочно отправляемся в участок, – распорядился он.

* * *

Волной нас накрыло через несколько часов. Весь Большой Исток оказался охвачен уличными беспорядками. В участок свозили арестованных. Камеры переполнены. Казалось, все просто сошли с ума. Город напоминал похлебку в большом котле, поставленном на открытый огонь. Кипит, кипит, да все никак не выкипит. Было мнение, что мы захлебнемся в этом вареве, но тут все сошло на нет. Люди поуспокоились и разошлись по домам. Кое-где еще остались любопытные, составляющие массовку. Им было интересно, когда все закончится и чем. Время от времени камни летели в стекла, вспыхивали драки, но ничего серьезного. Жалкая пародия на ночной бунт.
Когда кипение народных масс стихло, появились первые подробности ночных выступлений. Альтеры, еще несколько часов назад дравшие друг друга в клочья, удивлялись: как они могли так низко пасть? Что на них нашло?
Бабка Сафроновна, возомнившая, что ее соседка Нора увела у нее мужа двадцать лет назад, принялась мстить за нанесенное оскорбление. Разбила окно, подожгла дверь, откуда только силы взялись. Когда же волна сошла, выяснилось, что это она у Норы мужа увела. Правда, он потом спился, а они с Норой подружились и всю жизнь прожили душа в душу. Обошлось без жертв, и то ладно.
Костя Кирпич в одночасье решил, что ненавидит весь окружающий мир, вооружился бейсбольной битой да ломанулся на улицу головы крушить. Хорошо, что его быстро скрутили, а то завалил бы улицы трупами. Когда очнулся, стыдно стало. Он же врач в городской больнице, день и ночь жизни чужие спасает, а тут такой конфуз.
Зеленый и Злой вместе с группой единомышленников выбрались на улицы порядок наводить. Были неразборчивы в методах, а как увидели кентавров, так и вовсе обезумели. С кличем «Мочи бандюков!» ринулись врукопашную. Теперь отсыпались в одной камере.
В эту ночь на улицах Большого Истока царил хаос, непредсказуемое зло правило балом.
Кстати, о хаосе. Директор библиотеки Цер Хаос вообразил себя боксером-тяжеловесом и пошел искать приключения себе на задницу. В результате лишился нескольких зубов в одном из местных баров.
Дима Стекляшка перебил все бутылки у Стэна Липкого в баре «Зажигалка», пока не очнулся и не принялся плакать горько над осколками разбитой мечты.
Марк Щупальцы вообразил себя балеруном и стал танцевать вокруг шеста в том же баре, но запутался в руках, упал, ударился головой о шест и всю оставшуюся ночь провалялся без памяти, поэтому наутро выглядел лучше всех.
Старый аптекарь с Сокольницкой улицы Илья Гром увидел себя наркодилером, набрал целый мешок аспирина и попытался наладить наркобизнес в двух кварталах от аптеки. За что был жестоко избит благочестивыми гражданами, в которых наметанный глаз кентавра с легкостью узнал бывших наркодилеров.
Катька Провокация забыла о призвании стриптизерши и отправилась в школу. Ей привиделось, что она учительница начальных классов и опаздывает на уроки. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что ночью школа закрыта и никто не торопится к ней на урок.
Событий было много, одно другого чуднее. Мы сидели в участке и коллекционировали рассказы, которые приносили нам в рапортах кентавры.
Но самое главное событие ночи – арест Блоготуна. Его приволокли под самое утро. Жора Шайба постарался, вычислил местонахождение негодяя, а оперативная группа под командованием Джека Брауна взяла его за жабры.
С арестом Блоготуна сумасшествие на улицах города полностью закончилось.

* * *

Блоготуна привели на допрос, приковали к столу наручниками, чтобы не навредил кому.
Я его сразу узнал. Им оказался Жан Ферзь, владелец ателье по пошиву верхней одежды. Преуспевающий альтер, тихий, спокойный, добропорядочный, верный мой прихожанин. На каждой проповеди отчаянно зевает. Никогда бы не сказал, что он способен на подобное безобразие. А тут в тихом омуте такие демоны, что впору в вулкан лезть, там поспокойнее.
В допросе участвовали Ник Красавчег, Джек Браун и я.
Первым начал Джек. Он узнал подробности создания сети Блоготун, все технические особенности, как она воздействовала на психику альтеров, почему они сходили с ума, почему подменяли реальность лживой выдумкой, почему не могли выбраться. Жан Ферзь разоткровенничался. Он торопился покаяться, словно пришел на исповедь. Он делился такими техническими подробностями, которые не понимали даже наши эксперты. Оставалось записывать с надеждой, что в будущем найдется светлая голова.
Жан гордился собой, гордился своей особой миссией. Он считал, что создал новое искусство, которое не просто играло с воображением людей, а воздействовало на них, воспитывало их, создавало новых людей.
Я и Ник сидели молча. Слушали, впитывали, анализировали. Но я все же не удержался и спросил:
– Что двигало вами, Ферзь? Не от скуки же вы создали Блоготуна?
– Ненавижу я ВАС, альтеров. Если бы все пошло, как я спланировал, закрыли бы скоро Большой Исток, а всех альтеров по психушкам пересажали. Большего мы не достойны.
– Но ведь ты сам альтер, подбрось да выбрось! Как же так? – не смог я удержаться.
– А я себя больше всех ненавижу, – признался Жан Ферзь.
Больше нам с ним не о чем было разговаривать. С чувством выполненного долга мы отправились в «Зажигалку», предоставив Джеку Брауну завершить допрос.
– Никак не могу понять, зачем он запустил Блоготуна. Не от одной же ненависти. Ну, ненавидит он альтеров. Так написал бы бумагу-прошение и отправился бы на Большую землю, где нас нет. И всего делов-то.
– Не мог он по-другому. Сила у Блоготуна такая, что брат на брата пойти может, сын на отца, и каждый в правоте своей уверен будет на все сто. И никто их не переубедит, потому что они верят в ту реальность, что Блоготун для них создал. А в той реальности черное стало белым, а белое черным. И одного от другого не отличишь. Поэтому когда вырвались они из сети Блоготуна, то в первое время даже разобраться не смогли, где правда, а где ложь. Начался у них отходняк, все смешалось в бедных головах, вот и вцепились друг в друга, словно собаки бешеные. Пока разобрались, что к чему, делов понаделали, за которые еще долго стыдно будет, а некоторым всю жизнь грехи замаливать придется. Подбрось да выбрось. Не мог Блоготун по-другому поступить, потому что у него талант такой, особенность его. Он следовал своему призванию так, как его понимал. И это его путь, его карма, подбрось да выбрось. Он за нее в ответе.

Ирина Лазаренко 
Не солги клюющей птице

Я ждал, репетировал предстоящий разговор и прислушивался к голосам родичей, которые говорили с землянами прежде, – пустил трансляцию записей напрямую в свою голову. Сейчас они меня успокаивали.
«Устраивайся в тени сурбату, наливай себе пива…»
«Наверное, нужно передохнуть. Выйдем на балкон, покурим?».
«Предлагаю сделать перерыв, выйти в сад, полюбоваться сакурой».
«Спокойно обдумайте мое предложение, покрутите спиннер».
У меня была задача посложнее всего, что они уже выполнили и над чем работали сейчас. Один из старших кузенов даже предлагал подменить меня, но я отказался.
В конце концов, именно я разглядел грустную полумертвую музу за плечом Брянцева.

* * *

– Я всем говорю, что мой сын – успешный бизнесмен! – динамик аж всхлипнул, и Егор отодвинул терминал еще дальше от уха. – Ус-пеш-ный! А ты что? А ты у мамы старпер!
– Стартапер, – в миллионный раз поправил Егор. – И довольно успешный, знаешь, наши дата-центры работают по всей стране, весь континент перешел на терминалы, а франшизы…
– Ус-пеш-ный! А тебя облапошивают твои же друзья! А я всем говорю, что ты…
– Ну так не говори! – в сердцах повысил голос Егор. – Не ври этим «всем»! И меня не обвиняй в своём же вранье, черт возьми!
Он бросил терминал на стол, и тот развернул рекламную голограмму про бег, счастье движения и самые удобные в мире бутылки для питьевой воды.
– Почему все вокруг меня врут? Почему они всегда врут, а? – спросил Егор у пустоты.
– Люди всегда были такими, – ответила пустота.
Егор поперхнулся.
– Что?
– Ты плохо слышишь? Я говорю, что люди всегда были такими.
Только что Егор был уверен, что в кабинете больше никого нет. Огляделся.
– Все социальные коммуникации выстроены вокруг лжи, – невозмутимо продолжал некто. – Ты тоже не можешь себе позволить слишком много правды, иначе потеряешь все контакты, которые у тебя есть. Примерно за неделю.
Егор потряс головой и огляделся. Стол-полумесяц, тумба подле него, большой аквариум у самой стены, стеллаж напротив и две двери. Никого.
– Скажи, а с каких пор тебя вообще тревожит ложь?
Мелькнула дурная мысль, что кто-то неуемно-веселый скрючился за столом и вещает оттуда. Егор оттолкнулся ногой, проехал на кресле до края стола, выглянул. Пусто.
– Это после того, как твои друзья детства ополовинили банковский счет, чуть не ухнув весь ваш стартап? Или после того, как ты узнал о своей жене и…
– Да ты заткнешься или нет?! – неожиданно для самого себя рявкнул Егор. – Ты, нахрен, кто такой? Ты где, твою мать?
Центропиги и мандаринки задорно помахивали ему плавниками из аквариума. Полосатым волчком полз по стеклу водорослеед. Пузырьки воды, толкаясь, плыли к поверхности. Больше в кабинете ничего не шевелилось.
А кто заходил сюда раньше, до того, как позвонила маменька? Егор не мог вспомнить. Он вдруг понял, что вообще не помнит, как оказался сегодня в кабинете, но эта мысль лишь коснулась краешка его сознания, медленная и незначительная, как водорослеед.
– Ты кто? – повторил Егор спокойнее.
Пауза.
– Ныряльщик.
Егор снова посмотрел на аквариум. Мысль, что его разыгрывает рыба-мандаринка, казалась всё менее дикой.
– Это не розыгрыш, – заявила пустота. – И я предлагаю тебе… новый мир, получше этого.
Егор хотел было глупо пошутить про ягнят, лежащих рядом с хищниками, но в этом бестелесном голосе было что-то, не располагающее к шуткам.
– Чтобы рассказал о нём другим людям, – добила его пустота. – Создал для них новые истории, открыл человечеству новые горизонты.
– Открыл. что? – опешил Егор. – Нашел творителя историй, тоже мне! Я тебе этот, что ли, мифотворец?
– Ну, а кто еще? – охотно удивился голос. – Кому так блестяще удавались школьные сочинения на бессмысленные темы – мне, что ли? Кто умеет рассказать, как он шел по коридору к кофеварке, превратив рассказ в уморительную комедию, над которой будут покатываться все вокруг? Или в натуральнейший триллер, а? Вокруг кого на вечеринках собираются толпы слушателей – совершенно искренних? У кого во лбу звезда горит, а над плечом трепещет крылами полудохлая муза?
– Почему полудохлая? – только и смог спросить Егор.
– Потому что ты пытаешься забыть о ней, балбес никчемный. Потому что она тебе мешает зашибать бабло и расширять сеть этих твоих ноу-хау-дата-центров! Хотя на самом деле она не мешает, а очень даже помогает. Но ты-то и внимания на это не обращаешь!
– Почему ты так со мной разгова.
– Потому что я предлагаю тебе кое-что получше. Целый новый мир. Иной способ мыслей и действий для каждого человека – без ненужных нагромождений, без всех этих ноу-хау и без лжи. Оцени размах! И перспективы тоже оцени, ибо вы погрязли.
– Погря.
– Чем вы занимаетесь, за ногу ваших создателей? Земля – единственная планета, где разум загнал себя в абсолютную зависимость от технологий, и это при том, что развиты они у вас неприлично слабо! Не вширь, а вглубь, но в какую глубь, а? Разве что вот эти твои дата- центры.
– Подожди! – закричал Егор, хватаясь за голову. – Стоп! Я не могу.
–. всё это осмыслить вот так сразу, я понимаю.
– Не то слово. Просто хребет стынет и мозги в кучу.
Молчание. Пузырьки воздуха в аквариуме замирают в воде, как в древесной смоле.
– Полагаю, стоит взять паузу. Обдумай мои слова, попей воды, посмотри на ночной проспект.
– Почему на ночной?
– Сейчас ночь. Как иначе я смог бы прийти к тебе во сне?

* * *

Егор свернул в кафе, привлеченный музыкой. Она была о новом мире. И ему почему-то подумалось, что в этом новом мире не должно быть «нагромождений, ноу-хау и лжи»:

Еще не поздно настроить скрипку, 
Взять верную ноту, исправить ошибку, 
Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды, 
Не поздно! Послушай, я так не хочу быть один 
В пустоте…  

Странный сон не шел из головы.
Заказал кофе и завтрак. Официант и меню дуэтом клялись, что каша – «домашняя, вкуснее маминой». Это, конечно, едва ли – мама Егора варила очень уж замечательные каши. Эх, заехать бы к ней в гости, побыть хоть пару часов, и чтобы как в детстве – светло и безыскусно, чтобы радоваться маминому присутствию, вкусной каше с кусочком подтаявшего сливочного масла, осенней багряной красоте за окном… Сейчас так не получится. Мать злится из-за банковского счета. Она хотела для себя. да много чего она для себя хотела, но всё шло на развитие бизнеса.
Бизнеса, который, строго говоря, тоже был создан на вранье.
Когда человечество наконец перестало упираться в стомегабитную скорость передачи информации, Егор с друзьями взяли сумасшедший кредит под безумные проценты и создали первый глобальный центр обработки данных – то есть ничего не придумали и не построили, просто поймали момент, чтобы купить несколько серверов и первыми громко крикнуть: «Эй, люди, вам больше не нужны компьютеры и смарты!»
Теперь и впрямь стало достаточно терминалов ввода- вывода, отпала нужда таскать в кармане целые вычислительные станции, держать дома стационарные компьютеры, требующие бесконечных апгрейдов. Всё, что требовалось для работы, общения, развлечений – стало доступно всем, без ограничений, без необходимости покупать новые устройства или потроха для старых, дешево и быстро. Голографические проекторы и очки дополненной реальности довершили дело.
Когда Егор и его друзья на кредитные деньги вели агрессивные рекламные кампании – были ли они честны? Разумеется, нет! Но они и не врали, не говорили, что никто иной не предложит пользователям тех же возможностей, тех же устройств, тех же мощностей. Напрямую – не говорили. Но именно это подразумевалось каждой буквой тщательно подобранных слоганов.
Слоганы писал Егор. Интересно, подумал он теперь, муза за плечом ему помогала?
Тьфу ты! Дурацкий сон! Дурацкий Ныряльщик!
Сейчас компания Брянцева поставляла оборудование для десятков дата-центров по всему континенту и имела огромную сеть по продаже терминалов для пользователей. За пределы Евразии выйти не получилось – там нашлись другие люди, изобретшие тот же паровоз.
Сумасшедший кредит был погашен, но деньги требовались на дальнейшее развитие. По правде, Егор не очень понимал, что еще с ними делать. У него теперь был кабинет в дорогущем офис-центре, в кабинете был дубовый стол-полумесяц и аквариум с морскими рыбами, но вообще-то… До недавнего времени Егора завораживал процесс, а не результат. У друзей (бывших друзей!) было, видимо, иное мнение, потому они в конце концов ополовинили банковский счет и растаяли вдали. С женой Егора, между прочим. Сейчас она едва ли жалуется, что ей не хватает мужского внимания.
С тех пор бизнес ехал в основном на инерции. И пилила Егора теперь только маменька.
А ведь все они, оба друга и жена, оставались рядом до последнего дня. Обсуждали будущие проекты, зная, что их не будет. Улыбались. Планировали. Смотрели ему в глаза.
Что там предлагал Ныряльщик? Мир, где нет лжи? Ну да, конечно.

Еще не поздно решить проблему, 
Взять мажорный аккорд, красивую тему, 
Не поздно жить без фальши, 
Создать новый мир – лучше, чем раньше, 
Не поздно, послушай! Я так не хочу быть один 
В пустоте… 

Принесли заказ. Овсянка явно была пакетированной, быстрого приготовления. Гррр!
Егор представил диалог с официантом в мире, где нет лжи:
– А вот у вас в меню овсянка на молоке. Она вкусная?
– Нет. Склизкая дрянь с торговой накруткой в триста процентов.
– Фу-у!
– Чего фу еще? Тоже мне, цаца выискалась! Не нравится – вали домой и сам свари себе овсянку! Расселся тут с самого утра, покурить не даёт!
И строка в меню: «Каши, при виде которых твоя мама упала бы в обморок».
Разумеется, Егор больше не зашел бы в это заведение.
Он отодвинул тарелку и принялся за кофе. Конечно, всё будет культурно. Официант подойдет, с дежурной улыбкой спросит, понравилась ли еда, хотя будет видеть полную тарелку. Егор кисло ответит, что да, спасибо. И будет обходить это кафе стороной.
В общем, результат тот же, разница только в выражении лиц. Прав Ныряльщик, коммуникации выстроены вокруг вранья.
И что, иначе нельзя?

Еще не поздно настроить скрипку, 
Взять верную ноту, исправить ошибку, 
Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды. 

Егор одним глотком допил кофе и поднялся.
Дурацкий сон.

* * *

Сосредоточенный мужик на реактивном ранце нарезал вензеля вокруг воинственно вопящей негритянки. Она размахивала автоматом и ругалась, брызгала слюной, страшно выпучивала глаза – казалось, они сейчас выпадут из глазниц и покатятся по камням, подпрыгивая, как шарики для пинг-понга. Сотни длинных косичек прыгали по плечам негритянки, как живые.
– Это что? – ошалело спросил Егор, не ожидая ответа, и осознал, что висит в молочной пустоте.
– Это кто. Это Персей, убивающий Горгону, – отозвалась пустота голосом Ныряльщика.
Что-то шевельнулось в памяти Брянцева, и он поскреб виски.
– А что она ему сделала?
Пустота недолго молчала, клубясь туманом, потом ответила:
– Ничего. Это ей сделали. Отобрали бизнес, подставили, обманули, оболгали, вдобавок изнасиловали, а теперь вот убивают. И что ты думаешь – все вокруг будут считать, что свершилась справедливость. Потому что важно лишь одно – кто рассказывает и как.
Брянцев нахмурился. Память наконец расшевелилась и что-то исторгла.
– Где Персей взял реактивный ранец? В его мире не было реактивных ранцев. И автоматов. И…
– Кто тебе сказал, что он сейчас в своем мире?
Егор замер с открытым ртом, а Ныряльщик его добил:
– Собственно, реактивных ранцев там тоже не было. У него были реактивные наголенники и подмышечники. Да и автомат – не вполне. Но ты всё равно не смог бы представить то, чего в твоем мире нет, так что не бери в голову.
– Ты все-таки кто такой?
Пауза.
– Ныряльщик.
– Я уже слышал. Глупое прозвище.
– Если тебе больше нравится, можешь называть меня Дьяусом или Зеусом. Но из тех имен, которые твои прапращуры давали моему предку, лично я предпочитаю Ныряльщика.
– Твоему предку? Слушай, я не спрашивал, как тебя зовут. Я спросил, кто ты.
Пауза.
– Когда-то мой предок прилетел на эту планету на корабле «Утка». Люди тогда были совсем дурными и дикими. Из его историй о бесконечном множестве других галактик, в которых, как в океане, плещутся планеты- песчинки, люди не поняли почти ничего, и эта история породила один из самых расхожих…
– В общем, твой пра-пра-пра-кто-то – открыватель Земли.
– Нет. Еще раньше прилетал корабль «Гагара», но приземлился неудачно, кажется, ухнул в океан, а обшивка регатных кораблей…
– «Утка», «Гагара». Зоопарк. – Брянцев отвернулся от того места, откуда, как ему казалось, раздается голос, и стал наблюдать за виражами мужика на джетпаке.
– Дань традициям, – Егору показалось, что в голосе Ныряльщика звучат смущенные нотки. – Ежеэпохальные полеты по отдаленным галактикам. Иногда удается найти планету, где зарождается разумная жизнь. Ну, знаешь, как люди иногда отправляются в горы с одним ножичком и, быть может, встречают там горных коз. В общем, это мало кому интересно, но все-таки бывает.
Еще пауза. Негритянка визжит и впустую дергает затвором.
– Значит, мы опять во сне.
– Да. А что, ты случайно закинулся снотворным посреди дня?
Егор что-то вспомнил, хотя уверенности не было.
– Да, я… Я, кажется, хотел спросить, как это возможно. Ты что-то мне обещал.
– Другой мир.
– Теперь вспоминаю. Это же шутка?
– Нет. Я хочу, чтобы ты отправился в другой мир и толково поведал человечеству о том, что там есть. Тем самым ты создашь очередную мифологию, как это делали все прочие ребята до тебя. Но тот мир, куда отправишься ты, не будет похож ни на один из тех, что были прежде. Я думаю, он поможет открыть кое-что новое в вас, людях.
– Всё это звучит как бред.
Пустота молчала.
– Что это за другие миры? Просто сны, как этот? Иные измерения?
– Обычные обитаемые планеты. Поверь, их разнообразие.
Егор топнул ногой. Это было чересчур даже для сна.
– Как ты можешь отправить меня на другую планету? Я тебе кто, «Гагара»? Даже если. даже если бы я мог туда попасть, в моем мире к тому времени прошло бы сколько лет? Для кого я должен создавать эти мифы? Ай, да о чем мы говорим вообще, кто меня слушать будет?
– Егор, ты нервничаешь. Может, возьмем еще одну паузу?
– Попить воды, посмотреть на проспект? Спасибо, потом насмотрюсь. Так как ты собираешься всё это провернуть? Ну, если предположить, что я верю и согласен?
Вздох.
– Вас же уже несколько раз подводили к идее кротовых нор, только что носом в них не тыкали – и что вы сделали в связи с этим? Полное ничего. Наверное, нужно было показать вам их немного позже, а впрочем. Всё равно каждую идею, открытие, перспективную заделку вы немедленно тащите в быт, а не в науку. Непременно всё упрощаете, ошоп. пшопшоп.
– Опошляем?
Пауза.
– Точно. Вы же ничего не придумали и не создали сами, без подсказок. Удивительно тупая жизненная форма, и как моего предка только занесло сюда? Ко всему вас нужно подталкивать, дергать за нервишки, за эмоции, выдавать пинков, зажигать впереди путеводный свет! От мерцания очага в общинной хижине… хоть огонь вы сами научились добывать. от очага в хижине до прожектора паровоза, летящего в коммуну. Или прожектор был не у паровоза? А, уже не помню. Ну и свет далеких звезд, конечно. С ним вы вообще отличненько налажали. И всё движение – на подсмотренном, на украденном, на мифах и развенчании мифов: изустных, летописных, книжных, потом еще радио вам показали, кинематограф. Никак вы не хотите создавать – только подсматривать, переиначивать, брать на вооружение! Вы чистые обезь. вы как птицы, клюющие брошенное хозяйкой зерно и не видящие неба над головой! Да что там небо, вы не хотите даже посмотреть под ноги и наковырять червячков из земли!
– Так наши технологии?…
Ныряльщик фыркнул.
– У вас ушли сотни лет, чтобы воплотить в изначальный вид все те вещи, на которые вам тогда не хватало слов: путеводный клубок – в навигатор, светозеркальце – в телевизор, молодильное яблоко – в пластическую хирургию, ну и так далее, я долго могу продолжать. Единственное, что вам удалось великолепно – это попасть в зависимость от своих же технологий.
– Ты хочешь сказать, – не поверил Брянцев, – что моя идея с дата-центрами – она тоже подсмотренная, чем-то навеянная?
– А также, уважаемые пользователи, предлагаем вашему вниманию голографические технологии и очки дополненной реальности для полного погружения, – издевательски-гнусаво забубнил голос. – Как прекрасно мы развиваемся, отринув смартфоны и планшеты, как презрительно хохочем над ретроградами и параноиками, как ловко раскатываем их по полю брани. Да-да. Твои партнеры так задорно проводят конференции и презентации, так вдохновенно сыплют цифрами, убедительно рассказывают о протоколах шифрования данных, клянутся родной мамой! Рынок булькает в нокауте, ты со своим стартапом процветаешь и торгуешь франшизами. Да это уже и стартапом-то не назовешь!
– Слушай, может, тебе тоже нужна пауза? Напитаешься энергией из черной дыры, вскипятишься в открытом космосе, или что вы там делаете?
Ныряльщик долго молчал.
– Ну так что? – спросил наконец Егор.
– Ну и всё, – проворчал голос из пустоты. – Теперь вы выродитесь до уровня питекантропов, только с терминалами. Если, конечно, ты не захочешь дать землянам новую историю. Может, тогда вы наконец начнете эволюционировать самостоятельно и стряхнетесь с нашей шеи.
Брянцев молчал, наблюдая, как мужик на реактивном ранце нарезает негритянку бензопилой. Омерзительно.
Глядя на груду изрезанного мяса, Егор думал, что если ему в самом деле выпал бы шанс изменить сам способ человеческих мыслей, восприятие человеком всего, что его окружает… Неужели люди действительно так никчемны, что тысячелетиями «сидят на шее» у потомков первого Ныряльщика, не могут пуститься в самостоятельное плаванье? Неужели они только и способны, что паразитировать на чужих открытиях и лгать друг другу?

Еще не поздно настроить скрипку, 
Взять верную ноту, исправить ошибку, 
Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды… 

Тьфу, вот же привязалась!
– И что, ты предлагаешь запулить меня в подобную историю на другой планете? – Егор кивнул на мужика с ранцем, тот как раз в этот момент победно воздевал руку с зажатой в ней головой негритянки. Длинные косички болтались, как дохлые змеи. – Это как-то поможет человечеству?
Голос хохотнул:
– Как говаривал один парень, которому отлично удавались сложные задачи: «Время и место каждого подвига определены судьбой – но почему я двенадцатый раз подряд оказываюсь в этих местах?». Нет, не волнуйся. Это не для тебя, не для всех вас. То, что вам действительно нужно – это не готовые решения, а возможность переосмыслить свой способ действий, отношение друг к другу и к окружающей среде. Я открою для тебя подходящий мир, а ты расскажешь и распространишь истории о нем. Ты сумеешь сделать это – у тебя во лбу горит звезда, за плечом доходит муза, а в руках сосредоточены центры передачи данных.

* * *

Раньше Егор не замечал, сколько вокруг лжи и бессмыслицы. В офисе. В почтовом ящике. На улице. На заправке. На каждом шагу.
– Не могу говорить, я жду собеседования! – верещал в терминал сидящий на лавочке подросток и, эффектно закинув голову, выдувал в осеннее небо клубы сигаретного дыма. От его запаха почему-то резче ощущался запах мокрых кленовых листьев.
– Я звонила им четыре раза! – говорила секретарша и отводила глаза.
– Я занят, занят, занят! – орал менеджер в лежащий на столе терминал. Тот же терминал держал перед ним проекцию скальных обломков, среди которых менеджер вел персонажа в скафандре. На некоторых скалах пузырились зеленые склизкие наросты, плевали в персонажа кислотой.
– Мы будем работать в строгом соответствии со стандартами обслуживания, – вещал оператор, азартно хлопая ладонями по столу – в дополненной реальности между терминалами бегала мультяшная мышь.
– Нас очень заинтересовало ваше предложение.
– Мы обязательно вернемся к этому разговору в будущем.
Каждое лживое слово втыкалось в ухо, как зубочистка.
– Сегодня не могу, семейные дела.
– Тебе так идет это платье!
– Просто поезд полчаса стоял в тоннеле.
– Приятно познакомиться!
Егор слышал и видел всё это каждый день, но теперь ему казалось, что волны лжи плещут вокруг, как вязкий кисель, и в нём обязательно утонешь, если только не успеешь сбежать.

Еще не поздно решить проблему, 
Взять мажорный аккорд, красивую тему, 
Не поздно жить без фальши, 
Создать новый мир – лучше, чем раньше… 

Песня преследовала Егора везде. Она звучала по радио, из телевизора, из окон проезжающих мимо машин, бесконечно вертелась в голове. Брянцеву казалось, что еще немного – и ею разразятся утюг, тостер, электробритва.
А может, это и правда неспроста? А вдруг это знак? Вдруг он действительно избранный, способный что-то изменить?
– Егор Палыч! – махали ему сотрудники. – Доброе утро!
– Доброе утро! – бодро махал в ответ Егор, хотя утро было паршивое.
– Как ваше всё? – весело спрашивал глава юридического департамента.
– Прекрасно! – жизнерадостно врал Егор.
Ни в чем не было правды и не было смысла.
Почему он раньше этого не замечал?

* * *

– А язык? О, этот бедный древний язык! Вот представь: с небольшой нашей помощью один парень, Энлиль, открывает соплеменникам сельскохозяйственные инструменты, окончательно вытаскивая их из пещер на открытые пространства. Но эти люди не могут сказать: «Теперь нам нет смысла торчать в пещерах», им не хватает для этого слов! Они говорят: «Теперь наше небо – не камень», а впоследствии потомки буквально понимают эту фразу как «О, тот парень пришел к нам с тяпкой и отделил небо от земли» и начинают его обожествлять. Всерьез, понимаешь?
Брянцев увидел молодого человека, который рыхлил землю. Тело его было одеревенелым, лицо в поту, словно тяпка была живой и кусала за пальцы.
– Но с теми ребятами вообще всё получалось просто. Их был мир предельно ясен и полон радужных картин: плодись и размножайся, не то в посмертии будешь пить помои! – и всё, плодятся без никаких вопросов. В любой ерунде усматривали мистическое начало. Помнится, была одна тетка, жена гончара из лесного селения – так этой вообще не потребовалось ничего, кроме луженой глотки. Родив ребенка, она избавилась от женского недомогания, ну бывает такое, и её как понесло! Решила, что всё дело в глине, в которой она извозюкивалась во время уборки. Трезвонила об этом всем, кто желал ее слушать, по ходу дела приписала себе еще кучу исцеленных болячек и стала продавать «лечебных» глиняных куколок. Через пару лет эту горлопанистую бабу знали во всех шумерских землях и всерьез верили, что её куколки излечивают самих богов, да и сама она – если не богиня, так что-то вроде.
Парень с тяпкой стал окаменелым старцем в нелепом слоистом колпаке, за спиной у него развернулись два крыла. Рядом встала женщина с очень короткими руками. Тоже в колпаке и с крыльями.
– Но знаешь, с такими вещами мы давно смирились. Контролировать полет фантазии творческой личности нельзя, её даже камнепад не заткнёт, организовать их невозможно – проще передушить, но если их передушить – некому будет творить истории. А создавать истории кто попало не может – такие, знаешь, настоящие, меняющие человечество и мир вокруг него. И со временем таких людей становится все меньше, потому что чем больше вы смотрите, тем меньше видите. Ты – из тех, кто еще может. Пусть ты не такой горлопан, как та гончариха, но у нее не было дата-центров.
Брянцев увидел угловатую танцующую фигуру с бородой. Она взбиралась по ступеням, и Егор подумал, что эти ступени должны что-то означать.
– Расскажи еще! – попросил Брянцев. Истории Ныряльщика были куда интересней голографических картинок с рекламой, новостями и даже новыми стрелялками, и Егор немного удивился этому.
– Нет уж, – ворчливо ответил Ныряльщик. – Чем больше я буду рассказывать, как то и сё происходило на самом деле, тем менее нормальным буду выглядеть… О, знаешь, сколько раз людей из разных племен и времён запуливали на похожие планеты? А потом у всех этих культур скучно появлялись свои подземные реки или великие потопы.
– И свой рай! – блеснул Егор.
– Нет. Для этого вас даже возить никуда не пришлось. Птицы, улетающие в теплый Ирий, подобно душам, освобожденным от холода, что придет сковать землю… Вот великие метеориты – это да! А культ странствий? Это просто что-то невероятное, как он укоренился и разросся!.. В общем, знаешь, всё это идет более-менее по кругу. Поэтому другие мои родственники теряют интерес к своим подопечным народам. Надоедает жутко! Веками одно и то же, одно и то же, только знай – тыкай вас носом в очередные возможности и ожидай, когда вы уже родите что-нибудь свое. Многие не дождались, забросили свои народы – и что, где они теперь, эти народы? Растаяли, растворились, потому что самостоятельно, как я уже сказал… Словно птицы, привыкшие клевать зерно, не знающие ни о небе, ни о земляных червяках. Такая птица погибнет, если исчезнет тот, кто разбрасывал зерна. Словом, теперь мы считаем, что самый гуманный вариант – слить человечество в экстазе глобализации и оставить над вами пару Ныряльщиков, которые будут вовремя подсовывать вам скучные озарения про летающие паровозы и пересадку говорящих голов, потому что большего от вас уже никто не ожидает.
– А ты, значит, ожидаешь.
– А я подумал, что это не вы виноваты, а мы. Это мы рассыпали зерна, то есть давали готовые решения, чтобы вы могли обезьянничать. не дуйся… но вам требовалось совсем не это! Вам не нужны были ни геройские эпосы, ни технологии, вам нужен был пример, который лежит в области духовного, а не материального! И, если ты согласишься, вы получите не новую цацку, не возможность что-то сделать с миром, а шанс изменить себя – стать другими, быть честнее, мыслить взвешенней, да просто иначе. Ведь всё, что мы вам подбрасывали до этого, было слишком продвинутым, преломлялось через призму упрощенного восприятия, и золотинок в решете оседало совсем мало. Я же задумал дать толчок к развитию внутреннего, а не внешнего. Если ты захочешь, конечно. А если не захочешь – что поделать, экстаз глобализации окончательно сомкнет свои объятия и.
Ныряльщик умолк.

Еще не поздно настроить скрипку, 
Взять верную ноту, исправить ошибку, 
Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды, 
Не поздно! Послушай, я так не хочу быть один 
В пустоте… 

Угловатая фигура, высоко поднимая ноги, взбиралась на высокие ступени.
Егор долго молчал.
– Я хочу эту технологию межпланетного перемещения, чтобы другие люди тоже смогли увидеть…
– Ты что, с ума сошел? – фыркнул Ныряльщик. – Технологию ему! Да Галактический совет меня аннигилирует и прах развеет в хвосте кометы! Технологию. Дудки! Пару повозок вам выделю – и хватит, но только ненадолго. Помрешь – вернешь.
Брянцев растерянно смотрел в пустоту, ожидая хохота, но пустота была безмятежна и тиха.
– Ладно. И чего ты хочешь взамен?
Пауза.
– Люди. Что-то обязательно должно быть взамен?
– А разве нет?
Ныряльщик молчал. Егор ждал.
– Ладно, – сказал он наконец. – Взамен ты дашь мне терминал и немного места на одном из твоих серверов – скажем, в новом хабаровском дата-центре. Я придумаю какую-нибудь очень нужную ерунду, которую мне потребуется там хранить. Идёт?

* * *

Ну хорошо, я солгал Брянцеву. Кое-что люди почти создали – искусственный интеллект. Понятия не имею, как этим обезьянам такое удалось. Никто во Вселенной даже не приблизился, а эти существа, бессмысленные, как хомяки-повторюшки – они почти смогли.
Другое дело – а смысл? Ну поручили бы ему люди решать свои примитивные задачки и отупели от этого еще больше. И еще развлекались бы, конечно, кто во что горазд, окончательно утрачивая интерес к происходящему вокруг.
Нам очень нужно было перехватить их раньше.
Теперь остается только наблюдать, как люди станут ошалевать от историй о новом мире. Как потянутся туда вслед за Егором, как постепенно рассосутся по десяткам чужих планет и напрочь потеряют связь со своей. Обезьянничанье – страшное дело, да мир, что я покажу Брянцеву первым – он ведь действительно хорош и правдив!
Люди познакомятся с новыми формами жизни, которые прежде считали сказочными. Вспомнят романтику огромного белого пятна на карте. Увидят и смогут изучать то, что на Земле называют магией. У них будет сколько угодно свободного пространства для расселения и никаких кредитов, понедельников, будильников…
Человечество выйдет за пределы матери-Земли, о чём так долго говорили все. И массово спутает туризм с эмиграцией.
А когда люди уберутся отсюда, оставив в покое дата- центры, мы сможем сосредоточиться на новой задаче, которая нас интересует куда больше, чем этот отработанный материал. Мы наконец узнаем, способен ли искусственно созданный разум творить свои собственные мифы.
И на что они будут похожи.

8. Баобаб
Мечта 

Самое почитаемое дерево в Африке, еда, питьё, лекарство и дом одновременно. Даже упавший баобаб будет жить, если хоть один его корешок останется в земле.

Дмитрий Самохин 
Попугай

– Раз попугай. Два попугай, – считал Ник Красавчег.
В клетке на барной стойке «Зажигалки» щебетали два неразлучника. Еще вчера их не было, а сегодня появились. Когда мы спросили у Марка Щупальцы, откуда они тут, он развел руками. Мол, откуда я знаю. Утром пришел, а они уже тут. И что самое любопытное, он совершенно не удивлялся появлению попугаев. Словно каждый день в его жизни происходит что-то необъяснимое. Правда, о чем я говорю, у нас на Большом Истоке каждый день творятся чудеса, так что мы просто устали чему-либо удивляться.
– Это не попугаи, а демоны. Зуб даю. Предлагаю провести экзорцизм, – предложил Зеленый и, видя, что его предложение не нашло поддержки, возмутился. – Вообще, меня кто-нибудь слушает?
– Да кому ты сдался, – ответил Ник Красавчег. – Ты лучше наливай давай, а то зачем мы тут с тобой хороводы водим.
Я сохранял невозмутимое молчание. Молчание, оно тоже ведь разное бывает. Можно молчать грозно, можно выразительно, можно с насмешкой или с ехидцей. Я молчал невозмутимо. Так, чтобы никто не догадался, о чем я сейчас думаю.
А думал я, как ни странно, о попугаях. Чудеса чудесами, но откуда они все же взялись на барной стойке. Такое ощущение, что их кто-то забыл. Прямо так, в клетке. Правда, Марк Щупальцы божился, что никто к нему с попугаями не заходил, соответственно, и забыть их никто не мог.
Загадка.
Правда, стоит ли эта загадка моего внимания, вот в чем вопрос. К тому же мы сегодня на отдыхе. В кои-то веки решили просто расслабиться, посидеть за кружкой пива, так, чтобы никто не трогал, и пусть провалится весь остальной мир в тартарары.
И тут, на счастье, нам попался Зеленый. Он нам давно задолжал, сколько раз его задницу спасали от неприятностей. Настала пора платить по счетам. Вот только Зеленый нашей встрече не обрадовался. На ровном месте лишиться всех своих денег. Ведь если мы решили выпить, то выпьем обязательно и одной кружкой явно не ограничимся.
– Скажи, Ник, а как там вдова Чернусь? Что-то давно ничего о ней не слышно? – спросил Марк Щупальцы, наклоняясь к Красавчегу через стойку.
– Она дала мне отставку. У нее сейчас другой фаворит, – отмахнулся Ник. – Да это и к лучшему. Очень уж она придирчивая. И это нельзя, и то не так.
– Вспомнил! – неожиданно вскрикнул Марк. – Вспомнил. Точно, и как я мог об этом забыть. Несколько дней назад тут один тип терся. Мы с ним перекинулись парой слов. Оказался мужик толковый, только дерганый очень. Вот в разговоре с ним я сказал, что неплохо было бы как- то разнообразить наше заведение. А то скучно как-то, все приелось. Может, завести какую-нибудь живность. Собаку там, или лучше попугаев. Но я точно уверен, что не говорил об этом вслух. И вот тут попугаи нарисовались.
– У тебя появились тайные поклонники, Щупальцы. Гляди, чтобы Провокация не заподозрила чего, а то ведь оторвет все самое важное, а руки узлами завяжет, – рассмеялся Ник Красавчег.
Зеленый поддержал его задорным смехом.
Я лишь улыбнулся.
Вечер катился по накатанной колее.

* * *

Два дня спустя встретил я на улице Зеленого. Он, как увидел меня, попытался перейти на другую сторону улицы. Его понять можно: в тот вечер мы раскрутили его на пару тысяч. Больше у него на кармане все равно не было. Но потеря последних денег сказалась на нем удручающе. Зеленый потерял аппетит, совсем загрустил, и говорят, залег на дно. Больше не колобродит и не буянит, даже его ближний друг Злой огорчился такой перемене и объявил, что если мы не вернем прежнего Зеленого, то он объявит всем джихад. Правда, сказал он это на пьяную голову, но все же сгоряча. Поскольку Ник Красавчег его тут же упрятал в карцер на трое суток.
«Голову остудить надо», – сказал наш шериф.
Зеленого я поймал на пешеходном переходе и остановил.
– Доброго здравия, преподобный, – уныло промямлил Зеленый, рассматривая носки своих ботинок.
– И тебе того же, друг мой. Что-то ты совсем потерялся, давно тебя не видно. Все ли хорошо, может, помощь какая требуется?
– Не извольте беспокоиться, преподобный. Жизнь налаживается. Даже на нашем сером небе обязательно появятся синие тучки.
– Тогда рад слышать. Подбрось да выбрось, если что будет тебе надо, ты обязательно обращайся.
Я уже собирался отпустить Зеленого, пусть идет своей дорогой, когда увидел странного человека. На Большом Истоке мне еще не доводилось встречать такое чудо.
Он шел по противоположной стороне улицы. Мужчина средних лет в джинсовых брюках, сиреневой рубашке с расстегнутым воротом, поверх рубашки наброшен пиджак. Одна половина его ярко-красная, другая зеленая. На красной половине нашиты золотые звезды, зеленую украшало серебряное дерево. Большие черные лакированные туфли с острыми носами аккуратно ступали по мостовой. Черная густая борода скрывала нижнюю часть лица, верхнюю прятали огромные солнцезащитные очки. На голове широкополая фетровая шляпа черного цвета с длинным павлиньим пером.
– Подбрось да выбрось, вот это попугай! – воскликнул я.
Зеленый обернулся, и мне показалось, что он испугался. Яркое пятно на нашей улице явно его встревожило.
– Ты знаешь этого парня? – спросил я.
– Нет, – сказал Зеленый.
Чувствовалось – врет.
– Может, ты про него что слышал?
– В народе его зовут Руфус Бродяга. Он всего несколько дней на Большом Истоке, но уже успел всех поразить своим диким видом. Не человек, а попугай залетный.
Зеленый больше ничего не сказал. Он торопился домой, и я отпустил его. Проводив взглядом Бродягу, я поспешил в Храм, где должна была скоро начаться служба. Но Руфус Бродяга не выходил у меня из головы. Нутром чуял, ничего хорошего от него ждать не приходится.

* * *

– Убийство. Чистое убийство. И никакого суицида быть не может, – твердо заявил Ник Красавчег.
Он заехал ко мне после службы, чтобы сообщить, что у нас появилось новое дело и ему срочно требуется моя помощь. Признаться честно, я этому не обрадовался. С одной стороны, чувствовать себя нужным – это просто прекрасно. Но в нашем случае это означает, что кто-то расстался с жизнью или произошло еще чего похуже. Тяжело знать, что ради твоего профессионального удовольствия кто-то жертвует жизнью или лишается чего-то важного. Но не мы придумали правила игры, не нам их менять.
– Объясни толком, что произошло. А то устроил крик, словно апокалипсис не за горизонтом.

Ник нахмурился, скорчил рожу, так что можно сразу на обложку глянцевого журнала, и заявил:
– Майкл Гнутый, авторитет из авторитетов, ты про него слышал, он глаза умеет отводить, даже кентавров вокруг пальца обвести может. А сегодня найден в петле. Сдается мне, что не сам он петельку скрутил, а кто-то ему помог.
– С чего ты решил? – спросил я.
– Гнутый опытный мужик. Не станет он просто так в петлю лезть. Была бы причина, оно тогда понятно. Но видимых причин нет. Я уже навел справки у знакомых и близких, и по всему выходит, что Гнутому в последнее время несказанно фартило. То джек-пот сорвет в казино «У Прокопыча», то вот накануне сообщение ему пришло от нотариуса, что наследство он получил. Какой-то дядюшка с Большой земли окочурился и все состояние Гнутому отписал. А там, по всем данным, сумма кругленькая. Ну с чего мужику в петлю лезть. От счастья голова кругом пошла? Так, что ли?
Если Ника послушать, то все гладко выходило. Но в любом случае все проверить надо, прежде чем приговор выносить.
– Поехали, посмотрим, – предложил я.
– Давай лучше долетим. Небо свободно. Зеленый на весь мир обижен, поэтому в небесах тишь, гладь, божья благодать, никого не видать.
– И то верно говоришь, – согласился я.
Иногда полезно размять старые кости, тряхнуть стариной, показать себя во всей красе. Шериф и преподобный в небе – это хороший знак. На Большом Истоке все спокойно, можно ни о чем не волноваться.
И мы полетели.

* * *

Альтеры высоко ценят человеческую жизнь, в особенности свою собственную. Вынужденные жить в резервации, мы ценим каждое мгновение жизни, каждый ее глоток. Именно поэтому суицид – явление уродливое и странное. Оно сразу бросается в глаза и вызывает подозрения. Когда Ник сказал мне, что Марк Гнутый влез в петлю, я ему не поверил. Но когда я увидел его в петле, покачивающегося под воздействием ветерка, не смог сдержать изумленного возгласа:
– Подбрось да выбрось!!!
Страшная картина. Здоровый мужик. Всегда в авторитете. Казалось, он удачу у Бога с рук склевывает, а тут такой поворот событий. Гнусь какая-то. И еще этот сквозняк. Если окна закрыть, вонь будет.
– Что вы можете сказать о происшествии? – спросил я у молодого кентавра, отвечавшего за место преступления.
– Внешне ничего такого, – замялся он. – Есть следы пьянки на двоих, но когда она состоялась, пока сказать не можем. Такое ощущение, что тут полгода никто не прибирался, так что, может, со старых времен осталось. Следов борьбы нет.
В дверях появилась Карма, окинула суровым взглядом помещение и направилась к телу. Тут же вокруг закипела работа. Трое кентавров взгромоздились на стулья и стали аккуратно вынимать Гнутого из петли. Карма руководила процессом.
– Преподобный, у нас тут свидетели есть, – в комнате появился Джек Браун. – Есть что любопытное послушать.
Мы с Ником переглянулись и отправились слушать свидетеля.
Им оказалась бойкая молодая женщина, вся на взводе. Я ее знал. Гвена Лиса, одна из моих прихожанок. Не знаю уж, за что ее лисой прозвали, но волосы у нее были черные.
Она с трудом сидела на месте. Крутилась по сторонам, бешено вращала глазами, заламывала руки, качала головой и время от времени постукивала по столу костяшками пальцев. Несколько месяцев назад ее бросил муж, Карл Веретено, ушел к молоденькой. С тех пор она стала дерганой, неуверенной в себе, постоянно во всем сомневающейся особой.
– Добрый день, – поздоровался я.
– Не уверена в этом, преподобный, – ответила она. – Я хожу к вам на проповеди. Меня зовут Гвена Лиса. Понимаю, вы не узнаете меня. К вам много людей ходит на проповеди. Но я люблю слушать, как вы говорите, а ваши мысли – просто бальзам на мою душу. Не могу пропустить ни одной встречи с вами. Когда вы на время прервали цикл своих проповедей, я была очень несчастна, словно в моем доме отключили электричество и отопление. И возможности выбраться нет. И когда вы снова стали читать, я просто вознеслась от счастья.
Гвена Лиса смотрела на меня такими влюбленными глазами, что стало неловко. К тому же Ник Красавчег за ее спиной уже вовсю строил грозные рожи, с трудом удерживаясь от эпических шуток в мой адрес.
– Как же я могу не помнить вас, Гвена. Вы сидите возле восточной стены, в третьем ряду, рядом с тетушкой Пиу и библиотекарем Цером Хаосом. Но не будем отвлекаться. О делах духовных я буду рад побеседовать с вами после моей следующей проповеди в эту субботу. Приходите обязательно.
Гвена Лиса покраснела от смущения, отчего ее волосы заиграли огнем, и кивнула в знак согласия.
– Вы знали Гнутого?
– Мы всего лишь соседи. Здрасьте, до свидания, ничего больше.
– Вы видели что-нибудь подозрительное вчера, сегодня?
– В последнее время к Гнутому заходил странный человек. Раньше я его не замечала. Он выглядел как попугай. Весь такой яркий, аляповатый, словно сшитый из лоскутов. После того как он у Гнутого появился в первый раз, Гнутому фартить начало. У него ведь до этого с финансами проблемы были, полная непруха, а тут в лотерею выиграл, да еще солидную сумму. Пришлось ездить на Большую землю, обналичивать. А после еще и наследство…
– Скажите, – перебил я девушку, – а Попугай, он сколько раз у Гнутого появлялся?
– Раза три я его видела. Такое чучело легко запомнить. Увидишь раз, не забудешь, потом за километр узнавать начнешь.
– Значит, после первого посещения Гнутому начало фартить. Вы запомнили что-то еще?
– Я же за ним не следила. Последний раз Попугай появлялся пару дней назад. После Гнутый и не показывался почти. Один раз в магазин выходил в одном тренировочном костюме, футболке и тапочках. За водкой ходил и колбасой. Три бутылки водки взял и колбасы. У меня в магазине подруга работает, она сказала. И после мы его больше совсем не видели.
– Три бутылки водки на два дня – маловато будет. А уж для Гнутого и говорить нечего, – авторитетно заявил Ник Красавчег.
Больше Гвена Лиса нам ничего полезного сказать не могла, поэтому ее попросили подписать показания и отпустили домой. Напоследок она бросила на меня столь красноречивый взгляд, что я чуть было не сгорел прямо на работе.
– Кажется, девочка втрескалась. Ах ты, старый греховодник. А я и не знал за тобой такие способности, – заявил Ник Красавчег после того, как Гвена Лиса покинула место преступления.
– Подбрось да выбрось, я тут ни при чем.
– Ну, кто бы сомневался, просто твое природное обаяние. Сам же знаешь. Человек без любви, словно лисица без хвоста. Жить можно, но жопа мерзнет.
– Ты это к чему?
– Я бы на твоем месте задумался. Может, стоит навестить Лису эту, приветить, так сказать. А что ты все один да один. Нехорошо как-то. Я вот тоже посмотрел на вас и вспомнил о вдове Чернусь. Даже захотелось попроситься назад на постой. Дурная мысль, я задушу ее в зародыше как провокационную, но любви захотелось, аж выпить хочется.
На месте преступления нам нечего больше делать, поэтому я предложил проехать до меня и обсудить увиденное и услышанное. Красавчега дважды просить не пришлось. Он с радостью принял приглашение.

* * *

Несмотря на осень, на веранде было тепло и уютно. Мы расположились в креслах с виски, а на столике между нами – пузатая бутылочка, наполовину полная. Правда, по утверждению Ника Красавчега, она наполовину пустая, но это уже философский вопрос.
– Как думаешь, что за гость залетный к Гнутому заходил? Описание скудное. Наши ребята, конечно, поработают еще со свидетелем. Только что-то мне подсказывает, что мы мало чего добьемся. Личность, конечно, яркая, но у нас на Истоке таких нет.
– Это Руфус Бродяга, – сказал я.
Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.
– Ты откуда знаешь?
– Подбрось да выбрось, я знаю все.
Видя, как пучатся от удивления глаза Красавчега, поспешил добавить:
– Встречал тут на днях его. Зеленый его, кажется, знает. На Большом Истоке только Руфус Бродяга попадает под описание. Надо навестить товарища, пока еще дел каких не наделал.
– Ты думаешь, он убил Гнутого?
– У меня нет оснований так утверждать. Но что-то тут нечисто. В любом случае стоит перекинуться словечками, узнать, что и как, зачем Руфус у нас появился и когда.
– Для начала давай поговорим с Владом Таможней. Он все про новичков знает. Твой Руфус не мог мимо него пройти незамеченным.
Идея Ника мне понравилась, и мы решили не откладывать работу в долгий ящик. Виски, конечно, приятно пить на осеннем холодке, но от расследования никуда не деться.

* * *

Первым делом мы направились к Владу Таможне. Он заседал на работе с утра до поздней ночи. Вообще непонятно, когда он спит и отдыхает ли вообще. Не человек, а машина. Весь погружен в работу, занырнул в нее с головой, а вынырнуть забыл.
Офис миграционной службы Большого Истока располагался на проспекте Десяти Ветров в паре кварталов от полицейского управления. Двухэтажное здание из красного кирпича, где на втором этаже в одном из трех кабинетов, отданных под службу миграции, сидел Влад Таможня. Альтеры называли это место «Роддом». Каждый из нас, если он только не родился на Большом Истоке, проходил через эти кабинеты. Именно здесь начиналась новая жизнь для альтеров. Жизнь среди своих. Впрочем, ребятам из миграционки не нравилось, когда их место работы называли Роддомом. Ну кому может такое понравиться. Кентаврам тоже не нравится, когда полицейский участок называют Конюшней, хотя гражданские по-другому и не выражаются.
Влад нас встречал на пороге кабинета. Высокий, холеный, худой, с черными тонкими усами над верхней губой и горящими угольками глаз. Он первым протянул руку и пожал сначала мне, затем Нику.
– Проходите, присаживайтесь. Виски, пиво или что другое? – гостеприимно предложил он.
– Стакан воды, если можно, – попросил я.
Виски на сегодня хватит. Нам еще к Зеленому идти, а там мало ли что.
Влад наполнил стакан водой и протянул мне, после чего вернулся в кресло. Выглядел он, как босс сицилийской мафии, к которому пришли докучливые просители. Сразу пристрелить нельзя, может испортить репутацию, а слушать грустно.
– Много времени мы не отнимем, – сказал Красавчег. – Меня интересует, за последние пару месяцев на Большой Исток много народу приехало?
– Да не то чтобы очень, но были люди. Сейчас. Сейчас.
Таможня защелкал по клавиатуре, вызывая из памяти компьютера нужные документы.
– Вот, пожалуйста, восемь человек прибыли на Большой Исток. Семья из четырех человек. И еще четверо по отдельности.
– Сколько из них мужчин?
– Трое. Один глава семейства. И еще два по отдельности.
– Подбрось да выбрось, ты не можешь выражаться по-человечески? Что значит «по отдельности»?
– Это значит, что эти люди не были друг с другом знакомы и приехали на Большой Исток по независимым друг от друга причинам, – сурово заявил Влад.
– Как их, говоришь, зовут? – спросил Красавчег.
– Я еще не говорил, но пожалуйста. Глава семейства Патрокл Груша…
Чудеснее имя не придумаешь, а уж фамилия – так вообще. С ужасом могу себе представить, какой талант есть у этого Патрокла при такой фамилии.
– Отпадает, – сказал Ник.
– Лайм Ромашка и Дима Король.
Ни одного попадания. Руфуса Бродяги среди этих типов не было, или он тщательно замаскировался.
Ник выглядел удрученным, но не сдавался. Облизнув губы и скривившись, словно от порции рыбьего жира, он потребовал:
– Мне нужны досье всех переселенцев за эти два месяца.
– Тебя интересуют объекты мужского пола?
– Всех, я сказал. Будем искать.
– А что случилось? – поинтересовался Таможня, отправляя на печать документы.
– Ничего серьезного. Пока. Но может случиться. На всякий случай сиди дома и не заключай ни с кем сомнительных сделок, – посоветовал Ник Красавчег.
– В особенности если человек выглядит, как попугай, – добавил я.
Мы покидали кабинет Влада Таможни с папкой документов, которые еще предстояло тщательно изучить. Но, похоже, мы взяли ложный след. Ни на одной из фотографий новоприбывших альтеров не было знакомого мне Попугая. Кем бы он ни был, но на Большом Истоке он сидел давно и, скорее всего, проник нелегально.

* * *

Зеленого мы застали в «Зажигалке». Он сидел грустный за барной стойкой и разглядывал бокал пива на просвет. В его глазах застыла вековая скорбь.
– Что случилось? – спросил я, присаживаясь рядом.
– Он не полетел, – тяжело вздохнул Зеленый и уткнулся носом в пивную пену.
– Кто? – удивился Красавчег.
– Мой вертолет. Я так долго собирал его. А он отказался летать. Что за жизнь? Вот скажите, преподобный, есть ли счастье на свете?
– Определенно есть. Только надо его искать. Для каждого счастье разное.
– Вот и я так думаю, – удрученно согласился Зеленый. – Но я его почему-то не вижу.
По другую сторону барной стойки появился Марк Щупальцы, бросил сочувственный взгляд на Зеленого и покачал головой.
– С утра, гад, сидит, еще ни одной кружки не выпил. Одно разорение с этого Зеленого, – заметил он. – Так еще и ноет беспрестанно. Уши уже в трубочку сворачиваются. Глаза бы мои на него не глядели.
Щупальцы вытянул руки и, не выходя из бара, убрал пустую посуду с ближайшего столика.
– Это мы сейчас исправим. Зеленый, очнись, самолет взлетит, когда ты этого захочешь. Надо только захотеть. Наверняка где-то напортачил, что-то недотянул, что-то недокрутил, – попытался утешить Красавчег.
– Надо смотреть правде в глаза. Я бездарность. Просто бездарность. Мне место на помойке. Вы не знаете ближайшую помойку, где я мог бы залечь на дно? – Зеленый с надеждой посмотрел на меня.
– Подбрось да выбрось, что за упадничество?
– Соберись, тряпка! – потребовал Красавчег.
Но Зеленый был безутешен. В следующие четверть часа он успел поведать нам о своей горькой доле, о своей никчемности, о своем скудоумии, о своей косорукости. Любая попытка переключить его на другую тему терпела фиаско. Зеленый внимательно слушал нас, но после все равно возвращался к своей истории. В таком состоянии он был совершенно бесполезен. Нет смысла надеяться получить от него какую-либо помощь.
– Что будем делать, преподобный? – спросил Ник.
– Может, отведем его в баню и выколотим из него всю дурь, – предложил я, понимая, что идея явно не из лучших.
– Или затащим его на большой мост и столкнем в воду. Купание в ледяной воде хорошо отрезвляет, – высказал идею Красавчег.
– Я бы запер его в прочной клетке подальше от моего бара. Где-нибудь на окраине города, в заброшенном месте, так, чтобы его никто не слышал и не видел, – поделился своими соображениями Марк Щупальцы.
И стоило ему это произнести, как раздался хлопок, и Зеленый исчез.
Вот только что сидел за стойкой и строил мировую скорбь, и вот его уже нет.
– Подбрось да выбрось, – выдохнул я. – Ты что сотворил? Ты куда нашего Зеленого дел?
Марк Щупальцы изменился лицом: побледнел, мигом осунулся и стал похож на привидение в белой простыне.
– Преподобный, шериф, да как же это так? Да я же ничего такого? Да я… и в мыслях не было… – лепетал он.
– Не было-то, может, оно и не было, но теперь вот и Зеленого нет. И мы даже не знаем, где его искать. А мы, между прочим, так и не допросили его как следует, – пробормотал я.
– Постой, преподобный. Погоди. Мысль хорошая есть, – прервал мои словоизлияния Ник Красавчег и повернулся лицом к Марку Щупальцы. – Ты говоришь, что попугаи эти не просто так появились?
– Какие попугаи? – не сразу понял, о чем идет речь, Марк.
– Те, которые на стойке некоторое время назад торчали. И кстати, куда ты их дел?
– В подсобку отнес. Уж больно сквернословят. Сил уже нету их слушать. Вчера Провокацию такими словами покрыли, что она, бедная, покраснела, и к шесту подойти не смогла. А нам от этого сплошные убытки. Гости остались недовольны.
– Ты погоди с Провокацией. Попугаи эти откуда появились?
– Так мужик тут был какой-то. Я ему пожаловался, что хочу интерьер, мол, разнообразить. А на следующий день появились попугаи. Думаю, это он их принес.
– Вот оно, – сказал Ник.
– Подбрось да выбрось, – согласился я.
– А теперь ты пожелал, чтобы Зеленый исчез. И он куда- то исчез. Слушай меня внимательно, Щупальцы, и потом не говори, что не слышал. С этого момента ничего никому не говори, держи рот на замке. В твоих же интересах. Потому что, боюсь, следующее твое неосторожное желание может оказаться последним, – встревоженно, на одном дыхании выпалил Ник, после чего схватил недопитый бокал Зеленого и выпил пиво одним глотком.

* * *

С исчезновением Зеленого следы Руфуса Бродяги казались безвозвратно утерянными. Теперь, чтобы найти Попугая, требовалось найти Зеленого. Формула усложнялась.
Ник отправился в участок, чтобы подключить к розыскам всех кентавров. Он обязался прочесать Большой Исток частым гребнем, но найти Зеленого, а параллельно с ним, кто знает, может, и Бродяга отыщется.
Я взял с него слово, что как только появится новая информация, он тут же известит меня. Сам же поехал домой. Время позднее, да и кто-то же должен покопаться в документах, вдруг в досье и биографиях мигрантов найдется нужная ниточка. Шансов, конечно, мизер, но и на мизере можно играть.
Оказавшись в родных стенах, первым делом я развел огонь в камине, раскурил сигару и погрузился в кресло, с наслаждением вытянув гудящие ноги. Я мог себе позволить посидеть и помедитировать на огонь. Не хватало лишь стаканчика виски, но вставать и идти за ним было лениво.
Я развернул первое дело. Семейство Груша, состоящее из четырех человек. Отец Патрокл Груша, сорок лет, родился, учился, женился. Жена Каллиопа Груша, тридцать три года, цветовод, садовод, дизайнер интерьеров. Ничего примечательного. Двое детей: мальчик и еще один мальчик. Одному двенадцать, другому семь. Обычная ничем не примечательная семья. Причина переезда: резолюция инквизиции, параграф три-четыре, подпункты двенадцать – семнадцать. Мне были хорошо знакомы эти параграфы. Смысл резолюции сводился к тому, что пребывание альтера среди обычников представляет угрозу мирной жизни двенадцатой степени, альтера следует переселить в Большой Исток, а поскольку его семья тоже отличается генетическими отклонениями, она подлежит высылке. Ничего криминального. Интересно, а какое отклонение у этого Патрокла Груши. Любопытно, что инквизиторы называют это отклонением, а мы особым талантом.
Подбрось да выбрось. Любопытно. В досье значилось, что Патрокл Груша умел жонглировать сознанием. Что скрывалось за этой формулировкой, я пока не знал, но безусловно, на это стоит обратить внимание. Я отложил его личное дело в сторону и пометил карандашом на первой странице: «проконсультироваться у Кармы». Пару минут я рассматривал его фотографию. Ничем не примечательный мужчина. Невыразительное лицо, тусклые глаза, редкие волосы, рано наметившаяся лысина. Ну ничем на нашего Попугая не похож.
Следующее дело – Лайм Ромашка. А тут вообще не за что уцепиться. И чего инквизиторы к нему прицепились. Ну, безобиден же, как ромашка, недаром у него такое прозвище. Из талантов всего лишь контроль над цветами. Лайм может клумбу с цветами за какие-нибудь пятнадцать минут из семечек разбить, и всего делов. Никакого мошенничества. Тут нам ловить нечего.
Последний – Дима Король. Добровольное перемещение. Вот это интересно. Редко кто по собственной воле готов бросить все: дом, семью, привычные связи, работу, в конце концов, выдернуть корень и махнуть на новое место. К тому же такое необычное, как наш Большой Исток. Талантами Король совсем не блистал. Умеет девочкам мозги пудрить да железяки разные к себе притягивать, если пожелает. Вот вы спросите, а почему тогда Король? Я отвечу: для блеска, для прозвища красивого, чтобы запомниться, козырнуть перед непосвященными.
Я поставил на страничке с его биографией жирный знак вопроса и отложил документы в сторону. Посмотрел на часы, время близилось к полуночи. Ник не звонил, значит, ничего накопать не удалось. Тогда можно и ко сну. Будем надеяться, что день завтрашний расставит все точки над i.

* * *

Утро началось звонком Джека Брауна.
– Преподобный, примите извинения, что бужу так рано, но Ник сказал, что срочно и без всякой жалости. Так что уж не обессудьте.
– Что стряслось? – спросил я, посмотрев на часы.
Семь утра. Рановато для наших широт. Чтобы меня разбудить в такое время, у Красавчега должны быть веские основания.
– Мы нашли Зеленого. Но достать не можем. Пока. Он засел в заброшенном колодце на окраине города. Но не это главное. У нас новый труп. Ну, или почти труп.
Я не стал уточнять, что значит почти труп, спросил другое:
– Кто на этот раз?
– Костя Музыкант.
– Пришлите за мной машину, – потребовал я и отключился.

* * *

Костя Музыкант, безобидный паренек лет восемнадцати, умевший своим голосом играть за целый симфонический оркестр, сидел на уличной скамейке, безучастно уставившись на витрину магазина верхней одежды «Эгоист». В витрине, приняв вальяжную позу, застыл манекен в дорогом длиннополом пальто, костюме-тройке, лакированных туфлях и широкополой шляпе. Музыкант то ли был так очарован образом в витрине, то ли по каким другим соображениям, но застыл как камень. Ни один мускул не дрожал, даже веки не подрагивали.
– Сердце бьется, медленно и лениво, – сообщила Карма после детального исследования тела.
И это ленивое сердцебиение отличало Костю Музыканта от трупа.
– И почему ты считаешь, что это наш случай? – спросил я Красавчега после того, как закончил с осмотром места происшествия.
– Говорят, видели рядом с ним пижона одного. Смущал его речами, растлевал на ходу. Ничего тебе не напоминает? – спросил Красавчег.
– Кто видел?
– Мальчишка, в соседнем дворе живет. Сын Бориса Сапожника.
– Я хочу с ним побеседовать. Надо родителей Музыканта найти да опросить, какие необыкновенные события случились в жизни их сына за последнее время. Что- нибудь особенное, какое-нибудь удивительное стечение обстоятельств.
– Будет исполнено, преподобный, – Джек Браун отправился за свидетелем, а Красавчег подозвал к себе кентавров и отдал распоряжение по поводу родителей.
Сын Бориса Сапожника Андрей Шило вполне соответствовал прозвищу. Он не мог усидеть на месте. Такое ощущение, что ноги его жили отдельной жизнью и все время пытались увлечь хозяина в приключения.
Мы беседовали всего пять минут, но я выдохся, словно после часовой исповеди. Мальчишка толком ничего не видел. Только Костю Музыканта, который присел на скамейку с букетом красных роз. Андрею показалось, что он пришел на свидание и ждал девушку, но явился мужик, подозрительно похожий на нашего попугая. Он сел рядом с Музыкантом, забрал у него цветы, и некоторое время они мирно беседовали. После чего Попугай удалился, а Музыкант обрел каменный покой.
– Интересно, почему Гнутый в петле оказался и умер. А Музыкант только сильно задумался, – задался я вопросом, когда с опросом свидетеля было покончено.
– Складывается ощущение, что оба просто потеряли интерес к жизни, – поделилась своим мнением Карма.
– Разве такое бывает? – удивился Ник.
В его голове не укладывалась такая возможность. Как это кто-то может потерять интерес к такому увлекательному, полному приключений процессу, как жизнь.
– И не такое случается, – философски заметила Карма.
– Что с Музыкантом делать будем? – спросил я.
– Его в больничку отвезти надо, под присмотр белых халатов поместить, – порекомендовала Карма.
– И парочку кентавров для охраны к палате приставить, – уже отдавал распоряжение Красавчег Джеку Брауну.
Выслушав шефа, Браун доложил, что родителей Музыканта доставили в участок для дачи показаний.
Мы с Красавчегом отправились в участок, оставив Карму и Брауна заниматься Музыкантом. Но там нас ждало разочарование. Родители Кости, интеллигентного вида альтеры преклонных лет, толком ничего не знали. Они давно не общались с сыном. С тех пор как он стал давать концерты и жить один, они пересекались редко да все больше по телефону.
Одно могли сказать точно. Несколько дней назад сын закончил писать симфонию. Он называл ее главным трудом своей жизни. Долго работал, жаловался, что ни черта не выходит, а недавно вроде как прорвало, музыка писалась сама, он только успевал заносить ноты на бумагу. И вот закончил симфонию, а теперь сидит камнем, потеряв ко всему интерес.
Родителей мы отпустили, пообещав помочь парню. Красавчег проводил их до дверей участка, а когда вернулся, заявил с порога:
– Кажется, я догадываюсь, как это работает.
– Выкладывай, – потребовал я.
– Мы имеем дело с каким-то фокусником, который умеет выполнять чужие желания. Он реализует чужие мечты. Все самое сокровенное, о чем только осмелится поделиться с чужаком человек. Услышав пожелание, наш джинн, а почему бы и нет, очень уж он похож на этого персонажа, выполняет желание. Одно, второе, третье, быть может, и четвертое. Тут мы ничего толком сказать не можем. Нет данных. А когда желания человека выполнены, по каким-то невыясненным пока причинам наступает апатия, нежелание жить, и либо в петлю, как Гнутый, либо в камень, как Музыкант.
– Подбрось да выбрось, – оценил я версию Красавчега. – Все сходится. Попугай и есть джинн. Он же Руфус Бродяга, он же человек-невидимка, поскольку никто не знает, где он, кто он и как тут взялся. Он очень опасен. Надо предупредить народ, чтобы не разговаривали с незнакомцами и не делились своими мечтами ни с кем, кроме подушек и возлюбленных, – предложил я, подумал и добавил: – Но даже это опасно. Так что ни с кем.
– Поддерживаю. Надо опубликовать обращение к горожанам. Я распоряжусь, чтобы его составили. А пока кентавры занимаются бумагомарательством, мы с тобой съездим к Зеленому. Его уже извлекли из колодца, и он лечит стресс дома.
С этими словами Красавчег покинул кабинет. Вскоре из-за двери послышался его громкий командирский голос, указывающий кентаврам на все их промахи и недочеты.

* * *

Зеленый был несвеж, выглядел подавленно, смущенно, и левый глаз у него все время дергался. Он осторожно наливал себе в граненый стакан пиво из жестяной банки с пометкой «Протока № 3», следил, как опадала пена, после чего нервно пил, судорожно дергая кадыком.
– Здравствуй, Зеленый. И куда это ты так поспешно исчез? – спросил Красавчег, окидывая царивший в комнате бардак осуждающим взглядом.
Зеленый подавился пивом и стал икать. Глаза его забегали из стороны в сторону, будто он искал, куда спрятаться.
– Понежнее, Ник, у него же травма. Нарушено душевное равновесие. Надо быть деликатнее, – посоветовал я.
– Скажите пожалуйста, – протянул Красавчег, – как в голом виде носиться по небу, смущая пьяными криками весь честной народ – у него, значит, все в порядке с равновесием. А как в колодце чуток посидеть, так тонкая душевная организация нарушена. Так, что ли, получается?
Зеленый зашелся в икоте.
– А его душевное равновесие не было нарушено, когда три дня назад он устроил дебош в ресторане «Плакучая ива», оскорбил официанта, назвав его «жареным петухом», кидался креветками и раками в мирно ужинавших горожан? У него все было в порядке с равновесием? – не унимался Красавчег.
– Ты же знаешь, кто старое помянет…
– Тот пускай и раскошеливается. Как же, помню-помню, проходили. Ничего, пусть немного подумает о своем поведении, может, он в колодце не просто так очутился, а за заслуги перед обществом. Может, это ему на подумать время дали. Вот пусть и думает, а прежде пусть ответит на вопрос. Где мы можем найти Руфуса Бродягу?
– Он все-таки полетел, – выдавил сквозь икоту Зеленый.
– Кто полетел, окаянный? Ты о чем вообще? – опешил Красавчег.
– Мой вертолет, он все-таки полетел. Ик. Только почему-то без меня. Ик. Вот теперь сам и летает. Ик. Хотя горючки у него совсем нет. Ик. Баки-то пустые. Ик.
Мы с Красавчегом переглянулись. Кажется, и Зеленый пал жертвой Попугая. Вертолет полетел, из колодца его вытащили, остается дело за малым, и полная отключка от жизненного источника. Зеленого спасать надо. Может, апатия эта у него как раз из-за козней Попугая.
– Бог с ним, с этим вертолетом, где нам найти Руфуса Бродягу? – настаивал на своем Красавчег.
– Не знаю. Он на то и Бродяга, что нет у него адреса. Приехал недавно, домом не обзавелся. То здесь, то там по углам ютится.
– Подбрось да выбрось, не томи душу. Где его найти, скажи, и хватит ломать трагедию.
– Его в разных местах видели. Но я чаще встречал его возле Храма. Поутру он все время там ошивается.
Странно как-то. Храм – моя вотчина, и я не видел там никакого Попугая, ни рядом, ни внутри, но скажем честно, преподобный Крейн, в последнее время ты все меньше посещаешь Храм, а все больше Конюшню кентавров. Да и Руфус Бродяга хитрый расчетливый тип, кому хочет, тому на глаза и показывается.
– Откуда он появился на Большом Истоке? – спросил Красавчег.
– Он всегда здесь был, – ответил Зеленый и добавил смачное: – Ик!
– Что за чушь, ты только что говорил, он всего несколько дней в городе, – возмутился я.
– Так и есть. Но вот вчера прошел дождь. Он ведь прошел вчера. Но и несколькими днями ранее был дождь. И в прошлом месяце тоже. Значит, дождь был всегда. И в то же время он появился только вчера. Как-то так, – неожиданно серьезно без тени икоты произнес Зеленый.
– Ладно. Отдыхай, Зеленый. Сил набирайся. И главное, старайся ни о чем больше не мечтать, – посоветовал я. – Мечты – они, знаешь ли, вредны для здоровья. В особенности если они так нездорово материализуются.
Мы покинули Зеленого. На крыльце его дома на скамейке сидели двое кентавров и играли в карты. Тихо, сосредоточенно, чтобы не потревожить покой подопечного. При виде нас вскочили, вытянулись, как тополя, и отдали честь. Красавчег кивнул и прошел мимо.
– Зеленый совсем плох, – сказал он, остановившись возле автомобиля.
– Зеленый оправится. А вот вертолет бесхозный надо с неба убрать. А то как бы он не рухнул кому-нибудь на голову. Неприятно получится.
– Ты прав, преподобный, – согласился Ник и связался с участком, отдал распоряжение по поводу беглой вертушки.
Несколько минут мы стояли и напряженно вглядывались в небо, пытаясь увидеть чудо. Но чуда не было видно.
– Поехали, – предложил я.
И мы отправились в путь.

* * *

До Храма с четверть часа на машине. По дороге мы заглянули в участок. Там царило столпотворение. К участку выстроилась огромная гомонящая очередь, похожая на рассерженную змею.
– Кажется, случилось, – сказал Красавчег, останавливая красный Бьюик Роудмастер 1954 года выпуска в нескольких метрах от участка.
– Серьезно Попугай развернулся, подбрось да выбрось. Я и не думал, что все так запущено.
– Думаю, Браун и Карма тут сами разберутся. А мы поедем Руфуса найдем, а то эпидемию будет не остановить, – предложил Ник.
– Такое чувство, что кто-то решил извести альтеров под корень. Если все люди исполнят свои мечты, то Большой Исток обезлюдеет.
– Поехали, надерем задницу этому засранцу.
– Некрасиво сказал, но суть верна, – оценил я.
Красавчег вырулил с площади и направил автомобиль к Храму.
По дороге мы молчали. Ник сосредоточенно рулил, а я размышлял о том, как найти того, кто не имеет места жительства, а по утрам ошивается возле Храма. Хорошие координаты, нечего сказать, но других нет, значит, будем плясать от того, что имеем.
Я так и не пришел ни к какому решению, когда автомобиль остановился возле дверей Храма.
– Какие мысли, преподобный? – спросил Красавчег.
– Поспрашиваем бабушек, может, кто что и видел, – предложил я верный ход.
Уж если кто и мог запомнить Попугая, то только верные солдаты Храма – бабушки.
Но нам не пришлось прибегать к этому оружию. Попугай сидел на ступеньках Храма и улыбался.
– Сам явился. С повинной, – сказал Красавчег, потирая руки. – Будем брать.
– Я сам с ним поговорю.
– Думаешь, стоит, – засомневался Ник.
– Не думаю, а знаю.
Я направился навстречу Попугаю.

* * *

– Ну, вот мы и встретились, – сказал я. – Что же ты, господин хороший, устроил в городе? Разве так можно себя вести?
Попугай внимательно посмотрел на меня разноцветными глазами и криво улыбнулся.
– Что, позвольте узнать, случилось, преподобный?
– Не делайте вид, что ничего не знаете, – с угрозой в голосе произнес я.
– Я и правда ничего не знаю. Видите ли, я свободный художник. Живу где придется, изучаю жизнь во всех ее проявлениях, поэтому могу упустить главное.
– Вы знакомы с Майклом Гнутым? – спросил я в лоб.
– С Гнутым, Гнутым, позвольте, позвольте, – Попугай нахмурился, словно усиленно пытался что-то вспомнить. – Где-то я слышал уже эту фамилию. Ах да, это тот грустный мужчина, который очень хотел разбогатеть. Помню его.
– Что вы с ним сделали?
– Я? – удивился Попугай. – Ничего. Разве что помог его мечтам сбыться. Я всего лишь подтолкнул его, а все основное сделал он сам.
– Тогда почему Гнутый затянул петлю на своем горле? От счастья, что ли?
– От тоски скорее. Все, что он желал, исполнилось, и ему больше нечего желать. Человек – он же как кувшин, полный мечтаний; когда кувшин опустел и все цели поражены, человек чувствует себя опустошенным. И тогда он уходит. Так случилось с Гнутым.
Попугай был похож на проповедника из дешевого фильма ужасов.
– Зачем тебе это нужно? – спросил я.
– Будем считать, что я занимаюсь благотворительностью, – ответил мне Попугай.
– И насколько широко распространяется твоя благотворительность?
– Стараюсь помочь чем могу. Веселье ограничено тремя самыми главными мечтаниями человека. Всего только три. Но в эти три мечты можно уложить и все остальное поменьше.
– Значит, три желания, и человек превращается в пустой кувшин, который рано или поздно разобьется.
– Или наполнится вновь. Тут уж как повезет.
– Подбрось да выбрось, да кто ты такой вообще? – не сдержался я.
– Руфус Бродяга, – ответил Попугай.
– Такого человека на Истоке нет. Я проверил.
– Если искать по адресам проживания, то нет. А если копнуть глубже, то можно и найти. Для этого надо поговорить со старшими, кто помнит, как здесь все начиналось, как прибыли первые из необычных, как они строили город. Может, тогда и станет что-либо ясно.
Попугай мечтательно закатил глаза и причмокнул губами. Он вспоминал то далекое время, когда все еще только начиналось.
– Зачем ты это делаешь?
– Я мусорщик. Я собираю мусор. Убираю все лишнее и ненужное. В последнее время на Большом Истоке слишком много скопилось мусора. Я должен убрать его.
– Люди – мусор? – спросил я.
– Люди – это люди. Со всеми их проблемами, мечтами и всем, всем, всем. Но когда люди забывают о том, что они люди, они становятся мусором.
Я попытался посмотреть на Попугая своим особым взглядом, но ничего не получилось. Он словно здесь, и в то же время его нет. Точно мираж в пустыне, знойное марево. Черты его лица и костюма таяли, расплывались, обнажая другого человека, совсем не похожего на Попугая.
– Я должен арестовать вас.
– Вряд ли получится. Меня нельзя арестовать. Нельзя арестовать дым или дождь, нельзя арестовать улицу или легенду, нельзя арестовать историю, – открыл глаза Попугай и уставился на меня пристально.
– Тогда скажи, как нам спасти всех этих людей? Их много, и все они обречены? Если ты хотел им помочь, то помоги им и сейчас. Они не мусор, они из плоти и крови.
– Я не в силах им помочь. У них есть три шанса. Три желания. Если они используют все, то начнется борьба. Борьба за душу, за жизнь. Если они вытерпят, справятся, сосуд снова наполнится, то все в порядке. Если нет, то они обречены. Все в их руках. Главное вовремя отступить, а не проявить жадность души.
– Я все-таки попробую арестовать вас, – сказал я с угрозой в голосе.
– Воля ваша. Попробуйте, – разрешил мне Попугай.
Но стоило мне сделать шаг к нему, как он исчез. Исчез Попугай, но на его месте оказался совсем другой человек, которого я где-то уже видел.
Он растерянно хлопал глазами, словно пытался понять, кто он, где он и как здесь очутился.
Я его узнал. Патрокл Груша, глава семейства, недавно переехавшего на Большой Исток.
– Вы арестованы, господин Груша, до выяснения всех обстоятельств, – сообщил я растерянному человеку.

* * *

– Ты можешь мне объяснить, что происходит? И куда мы вообще идем? – спросил уже в который раз Ник Красавчег.
– Мы идем в библиотеку. Если уж кто и знает про Руфуса Бродягу, то только Цер Хаос.
– Я так и не понял, почему ты не арестовал прощелыгу? И куда он потом делся?
– Я не знаю.
Цер Хаос должность главного библиотекаря совмещал с должностью архивариуса. Архив Большого Истока располагался в том же здании, что и библиотека. Я редко к нему заходил, чаще мы встречались за покерным столом.
Цер Хаос был старым, но увлеченным работой человеком. Часто он даже не замечал, сколько прошло времени с последнего посещения. Ему всегда казалось, что все его отвлекают, что у него только что кто-то был и теперь вот опять «приперлись со своими глупыми проблемами».
В архиве было душно и сыро, словно в подземелье средневекового замка. Цер Хаос сидел за большим дубовым столом, заваленным бумагами, и внимательно изучал древний манускрипт, чудом оказавшийся на Большом Истоке.
– Здравствуйте, уважаемый, – поздоровался я.
Ник Красавчег старался держаться за моей спиной. У него с библиотекарем всегда были натянутые отношения.
Цер Хаос обернулся.
– Ах, преподобный, ну что вам оказалось непонятно? Я же все ясно и четко изложил. Все по полочкам. А не прошло и пяти минут, как вы опять ко мне за советом, – разворчался старик в больших очках в красной оправе.
– Я отвлеку вас всего на минуту. Я хотел бы узнать у вас, кто такой Руфус Бродяга.
Цер Хаос снял очки, посмотрел на меня с прищуром и улыбнулся.
– Друг мой, это городская легенда. Старая городская легенда.
– Почему я о ней ничего не слышал? – возмутился Красавчег.
– Потому что вы, молодежь, совсем обо всем позабыли. Всю культуру, всю историю, все легенды и обычаи. Всё пустили под откос. Не осталось в вас уважения к старшим, – завелся Цер Хаос.
Мы молча слушали его возмущения, потому что вслед за выплеском эмоций нас ожидала увлекательная экскурсия в мир городских легенд.
– Руфус Бродяга – одна из самых старых легенд нашего местечка. Никто уже и не помнит, откуда она появилась и кто первый ее рассказал. Нет никаких письменных преданий первых дней Большого Истока. Все, что мы знаем, записано уже намного позднее, спустя десять-пятнадцать лет после первой Эпидемии. Да и этой информации крайне мало. Сейчас я вам найду пару полезных книжечек. Секундочку, секундочку.
Цер Хаос, кряхтя, стал подниматься из кресла.
– Нам не обязательны первоисточники. Можете рассказать сами, что помните, – попросил я.
Цер Хаос посмотрел на меня как на умалишенного, но все же прекратил подъем и приступил к спуску назад в кресло. Медленно, с осмыслением каждого движения.
– У нас нет документальных подтверждений существования Руфуса Бродяги. Никто никогда его не задерживал, не разговаривал. Только видели издалека. Те же, кому довелось с ним общаться, обычно не выживали. Так, Монтгомери Пшик в далеком…
– Давайте без примеров, по существу, – оборвал воспоминания старика Ник Красавчег.
Цер Хаос смерил его уничижительным взглядом и возмутился:
– Какая нервная обстановка. Я не могу работать в такой нервной обстановке.
– Продолжайте, прошу вас. Мы не будем больше перебивать, – последнюю фразу я адресовал Нику Красавчегу.
Тот состроил гримасу, должную показать, что он все понял и больше не скажет ни слова, на деле же создалось впечатление, что он еще больше издевается над библиотекарем, при этом выглядит донельзя счастливым и красивым.
– В какой-то мере Руфуса Бродяги никогда не существовало. Я вообще уверен, что он плод чьей-то больной фантазии. Но даже если за всеми этими историями стоят реальные события, то Руфус Бродяга не человек и даже не альтер. Он собирательный образ, символ, предвестник, что ли.
– Что он делает? Что предвещает? – тут же нарушил я свое обещание, но Цер Хаос этого не заметил.
– Руфус Бродяга появляется на Большом Истоке в то время, когда людей становится слишком много, когда люди забывают о своем предназначении и тратят жизнь впустую. Он предлагает исполнить три сокровенных желания, самое важное, о чем мечтает человек. Согласитесь, преподобный, не каждый может отказаться. Хотя именно это верный путь. Те же, кто соглашается, получают все, о чем они мечтали, но зачастую эти воплощенные в жизнь мечты сжигают их душу. Они выгорают, опустошаются, теряют интерес к жизни и погибают. Он приходил уже три раза, и каждый раз начиналась эпидемия суицидов, странных и нелепых смертей и прочего, прочего. Большой Исток терял до трети своих жителей. И возрождался вновь.
– Есть ли способ спасти обреченных? – спросил я.
– А есть ли в этом смысл? Руфус Бродяга отбраковывает лишний материал, ненужных никчемных людишек, мусор человеческий, – сказал Цер Хаос, а у меня перед глазами возник образ Кости Музыканта.
Разве он был мусором человеческим, никчемным человеком, лишним альтером. Замечательный парень, по воспоминаниям близких, гениальный музыкант и композитор, он пожелал лишь дописать свою симфонию, за что и поплатился. Нет уж, господа хорошие, подбрось да выбрось, никчемных людей нет, тут каждый ценен, за каждого бороться надо. Так что мы еще повоюем.
– А все же? Как спасти народ?
– Заполнить их пустоту, отвлечь, заставить полюбить жизнь вновь.
– Кажется, у меня есть одна мысль, – сказал я Нику Красавчегу. – Должно сработать.
Он хотел было спросить, о чем я говорю, но передумал. Решил обождать.
– Скажите, а кто же такой Руфус Бродяга? Он не человек, не альтер? Кто же тогда? – спросил я у библиотекаря.
Без ответа на этот вопрос я не мог уйти.
– Одни исследователи считают, что он закон природы, воплощенный в жизнь. Ответ Вселенной на наши действия. Он имеет облик, странный, кичливый, чем-то на попугая похож, но в то же время он не имеет своего тела. Каждый раз, когда появляется, он вселяется в новое. Поэтому его нельзя поймать, арестовать, посадить под замок и допросить. Каждый раз он новый и наносит удар в непредвиденном месте.
– А откуда вы все это знаете? – спросил я, заранее зная ответ.
Цер Хаос посмотрел на меня ясными голубыми глазами, ухмыльнулся и произнес:
– В прошлое свое пришествие Руфус Бродяга гостил в моем теле.
Мы больше ни о чем не спрашивали. Спрашивать было не о чем. Холодно попрощавшись, мы ушли.
Когда мы вышли на улицу, Ник Красавчег спросил:
– Что ты придумал? Как мы спасем этих несчастных?
– Подбрось да выбрось, мы устроим грандиозный карнавал, и уж если он не способен зажечь огонь жизни в этих отчаявшихся людях, значит, их ничто не может спасти.
– Карнавал на Большом Истоке – отличная идея, – оценил Ник Красавчег.
Он щелкнул пальцами, вышибая искру, прикурил от большого пальца и довольно закашлялся дымом.

Ирина Лазаренко 
Девятый виток

Ранчо «Весёлая улитка», южнее болот фэйри

Ходили слухи, что над ранчо Брянца висит проклятие, так толково слепленное, что за десять лет эльфские чародеи не сумели от него избавиться, и такое жуткое, что в конце концов они решили вернуть ранчо наследникам.
Десять лет Койот мечтал вернуться сюда.
– Как думаешь, проклятие дружелюбно? – спросил он, издалека оглядывая свои новые владения.
Ездовой завр не ответил, потому как был тварью бессловесной и неразумной, во всяком случае, очень старательно прикидывался именно таким. Койот знал, что эта чешуйчатая нечисть поумнее некоторых людей и кентавров, не говоря уж о кобольдах и гоблинах, но делал вид, что верит в тупоголовость завра.
– Не представляю, что могло согнать эльфийских выкормышей с такой земли, – добавил Койот и сдвинул шляпу на затылок.
Он не был на ранчо десять лет, с самых похорон деда, но с тех пор здесь, кажется, ничего не изменилось: редкие хлебные и железные деревья, загоны для единорогов и само небольшое стадо да пустующие сейчас огороды подле дома, устроенного в панцире глубоководной радужной улитки. Только в воздухе веяло неуловимым холодком, словно зимние пикси мимолётно касались крылышками щёк.
Прищурившись, Койот долго вглядывался в единорогов, которых импы пасли далеко на пригорке, и с досадой понял, что редкие животные серебряной масти почти все метисировали – значит, ранчо уже не приносит такого дохода, как прежде. Но куда больше ему, отличному объездчику, было жаль не кусочков серебра, которые в период линьки выбивали из земли те единороги, а их неутомимой мощи: полдня могли они нестись по дорогам без передышки, и никакие другие породы не обладали такой выносливостью.
Десять лет Койот мечтал снова увидеть это ранчо, эти луга и этих единорогов.
Приставив руку ко лбу козырьком, чтобы защитить глаза от солнца, он продолжил придирчивый осмотр и решил:
– Луга как будто стало меньше. Или это я стал больше? А дом! Ну здравствуй, дом, совсем как прежний, даже кострище во дворе, смотрю, осталось!
В детстве дедов дом казался Койоту и его сестре Надежде отличным местом для игр в прятки, пока сестра не застряла в самом дальнем, девятом, витке, где был свален всякий годами копившийся хлам. Не послушалась деда, как все дети не слушаются старших, а ведь дед говорил, что дальше седьмого витка ходить нечего, потому как ничего там нет, помимо пыли и остатков улиточной памяти. В девятом Надежде тогда пришлось просидеть довольно долго, и она говорила, что всё время слышала шум волн и песни рыбаков, которые пришли её убить. Тот случай напугал её до ночных кошмаров, и со временем они делались только хуже, и в конце концов пришлось звать на помощь эльфскую шептуху, чтобы та вылила испуг с горячим воском. После этого Надежда перестала бояться дома, улиток и темноты, но всё равно с тех пор и она, и Койот едва ли хоть раз заходили в дом дальше пятого витка, где у деда была мастерская.
– Как думаешь, для Надежды найдется дело на ранчо? Всё ведь лучше, чем её работа на плантации летучей пыльцы, а? В последний раз, когда я её видел, она уже кашляла, не дело. Да и её мальчишкам хорошо расти на воздухе, я-то во какой замечательный вымахал!
Завр нетерпеливо клацнул зубами и потянул повод короткой передней лапой. Что за дело порядочному животному до человеческих женщин, их кашлей и детей! Пойдем уже к дому, хозяин, там вокруг такие сочные, такие упоительные заросли пырея, аж тебе и мне по пояс! Жрать хочу!
Койот понял, повел завра к дому. Он выглядел запущенным, но не брошенным, хотя импы едва ли сюда приходили, не по душе им были такие дома и вообще всё, что прежде жило, а теперь не живет: панцири улиток, деревянные навесы и такое прочее. Они даже на сено неизменно плевали, хотя без него единорогам зимой пришлось бы туго. Что ели сами импы – наверняка никто не знал. Эльфы считали, что они питаются звуками дня и пьют звездный свет. Говоря об этом, эльфы всякий раз с укором смотрели на людей, работающих на их приисках и плантациях, поскольку люди были куда как прожорливей.
У дома Койот бросил завров повод и неспешно прошел по двору, пиная заржавелые кружки, деревянные бруски и прочее барахло. Под лопатками щекотало ощущение чьего-то взгляда.
– Что же за проклятие висит над тобой, а? – спросил Койот и обернулся к двери дома.
Словно дожидаясь его вопроса, та принялась отворяться со протяжным «скри-ип», и Койот едва не отпрыгнул. Шелест пыли, синие хлопья отпадающей краски, еще более громкий «скри-ип», бросающий мурашки на кожу, медленно поднимающий голову завр поодаль, «скри-ип» и тёмный провал проёма, из которого прямо на Койота шагает…
– Мама!

* * *

– А ты надолго приехал? – спрашивала мать и, не дождавшись ответа, сама себя перебивала: – Вот мясо бери, холодное, правда, но вкусное, это папа в травках вялит, а вот каша, тоже холодная, ясное дело, а это у тебя чего? Сыр, лепешки, а это чего за юшка давленая?
– Это из овощей, чтоб с кашей мешать, – пояснил Койот.
Он сидел за столом у кострища и задумчиво разглядывал мать. Она совсем не постарела, стала лишь толще и какой- то… блеклой? Хотя Койот знал, что искристой материной энергии, во всяком случае, словесной, хватит на троих.
– Отец-то приехал?
– Да некогда ему этой ерундой заниматься, – отмахнулась мать, и застиранные оборки заколыхались вокруг её полных рук, – он с дровосеками нынче в лесах, неподалеку от болот фэйрячьих, так эти фэйри гадкие чего там творят – слушать страх! Какие ж вредные они, просто ужас, и как отец вообще согласился, не знаю, я тех фэйри прям боюсь, они ж издевались над нами, гадости такие, я тебе рассказывала, как тебя когда еще не было, они целую деревню ночью утащили в трясину, и мы тогда.
– Рассказывала, – заверил Койот, – раз двести. Никто не любит фэйри.
А также эльфов, кентавров, гоблинов и всех коренных обитателей этих земель. А те в ответ не больно-то жалуют людей, считая их кем-то вроде умной рабочей живности. Тем и прекрасно дедовское ранчо: хоть ближайшие соседи – эльфы и кобольды, а их жилища далеко, не разглядишь, не прищурившись.
– Ага, – мать неловко помолчала, покосилась на завра, который прореживал заросли пырея у дома.
Дверь дома она оставила нараспашку, «чтобы выветрился пыльный дух». Койот не мог припомнить, когда мать тревожил пыльный дух, ничего на это не сказал, но подметил странность.
– Так я ему и говорю: ты работай, раз уж взялся, нечего тебе мотаться леший знает куда, я сама ранчо не продам, что ли.
Койот поперхнулся вяленым мясом, вкусным и в травках.
– Что это вы тут продавать собрались?
– Ну что, вот это всё, – на веснушчатом лице матери медленно расцветали красные пятна, на Койота она не смотрела. – Ну, оно отцовское, конечно, он тут сколько лет был, ну и дальше-то чего? Нам ведь тоже жить как-то надо! Как мы с отцом должны старость коротать? Вы ж с Надеждой бессовестные, хотя дед вас по земным обычаям воспитывал, но вы ж на всё наплевали, на родителей, на гнездо родное, вылетели – только и поминай, как вас прозывали…
– Еще как вылетели! – рассердился Койот. – Вы ж нас и выкинули! Ты тогда что сказала, а? Что «земные обычаи не для этих мест, тут дети работают и сами себя кормят», нет?
Не говоря уж о том, что это дети местных жителей просто помогали родителям в семейных предприятиях, а вот дети людей-колонистов работали с утра до ночи в шахтах дымных кристаллов и других неприятных местах, куда никогда бы не отправили эльфёнка, кентаврёнка и так далее.
Койот этого не сказал, мать всё знала, и тогда, и теперь. Все знали.
– И что, что выкинули? – красные пятна на её лице стали ярче. – А сколько лет мы вас растили и кормили? И что за это? А еще говорите, что дед на вас повлиял с его земными историями, как же!
Она отвернулась.
Впрочем, родители оставили их с Надеждой не совсем уж в беспомощном возрасте, когда ничего, помимо шахт, им не светило бы. Когда дед умер, они были уже подростками, а до того времени мать с отцом и не заикались о том, чтобы отправить детей на вольные хлеба.
Койот стал очень хорошим объездчиком. Но сколько всего для этого ему пришлось вытерпеть от эльфов и кентавров, сколько сражаться за хорошие уговоры с гоблинами и другими людьми – страх сказать. А Надежда поначалу еще лучше устроилась, кружева плела, только потом.
– Словом, продам я это ранчо вместе с импами, единорогами и домом. Глядишь, тогда и проживем с отцом до старости, а иначе-то всё, голодать, холодовать…
– Вы что, опять подсели на кристальный дым? – осенило Койота.
– И нет на этом месте никаких проклятий, – словно не слыша его, продолжала мать, – понятия не имею, о чём эти эльфские трепачи говорили.
– Ма-ам?
– Потому как от вас с Надеждой помощи нет. Раз в год заглянете к старикам-родителям, да и всё тут! Ты вообще с позатой зимы носа не кажешь, бессовестный! А еще сын!
– Так ты ж мне сама кричала, чтоб я на порог не появлялся! И чугунок в башку мне запустила! Во какой шрам остался!
– Так это когда было? – удивилась мать. – Мог бы уже успокоиться и приехать!
Койот только рукой махнул. И еще отчего-то оробел и не смог сказать матери, что стряпчий кобольд указал это ранчо его, Койотовым, наследством. Несколько раз он открывал рот и почти начинал говорить, но слова отчего-то путались на языке, а над виском зудел шрам от чугунка.
– Вот и выходит, – заключила мать, – что ты бессовестный, а Надежда и была-то нищая со своими детьми, а теперь вообще умерла, выходит, некому нас досмотреть, приходится самим выкру…
– Надежда – что?!
Мать махнула рукой, отвернулась.
– Кашель её убил, тебе Мамык не сказал? Да она еще в том году кашляла, отец ей говорил: уходи с той плантации, так она ж в жизни не слушала никого, сама всё знала лучше всех, говорила, мандрагоровый отвар помогает. Ну да, видать, плохо помогает.
Койот вздохнул.
– А мальчишки где?
– Вот и выходит, что ничего твой дед не понимал про эту жизнь, – мать водрузила на стол локти. – Это ж он настоял, чтоб так её назвали, по-земному, хорошее имя, говорил, светлое, на долгую радостную жизнь. А вышло нерадостно и недолго, раз Надежда умерла первой из всех, да притом молодой. Так что… нечего деда было слушать. Тебя вот назвали по-нормальному – и чего, тебе хуже, чем ей?
– Мама, где мальчишки?
– Вот заладил, как мавка! Привезут их скоро! Я тебе про дело говорю, а ты мне про что?
– Продавать дедовское ранчо – это вовсе даже не дело!
– Еще какое! И ты помоги матери, раз уж приехал! Единорогов погляди, попробуй у импов чего-нибудь разузнать, я-то в этом ничего не смыслю. А я порядок наведу и продавать начну, соседи-то давно сюда поглядывают, только те эльфы дурные перепугали их насчёт проклятия… И шляпу надень!
Десять лет Койот мечтал вернуться сюда, на это ранчо среди лугов и единорогов, чтобы навсегда поселиться в единственном месте, где эльфы, кентавры и гоблины не мозолят тебе глаза ежедневно! И вот на тебе – не успел приехать, а мать зазывает их же на смотрины и пытается продать им дом!
Вот уж нетушки, дорогие, обойдётесь!
– Ну ничего, – не замечая прищуренных глаз Койота, говорила мать, – пусть приходят, пусть посмотрят, сами увидят, что нет тут ничего эдакого! И с чего те чародеи ерунды напридумывали, чего они тут испугались, а, скажи мне?

* * *

Койот в самом деле пошел к стаду единорогов, только не из-за материного повеления, а потому что сам собирался выяснить, что там и как. Потому как, дело ясное, это он станет наследником ранчо и всего, что здесь есть, даже если стряпчий что-то напутал!
Это он, Койот, знает всё про единорогов, он любит это ранчо, его тошнит от эльфских порядков – кто лучше него будет беречь «Весёлую улитку» и заботиться о ней? И вовсе он не собирается отдавать ранчо родителям, которые только и хотят, что поскорее сбыть его с рук и потратить все деньги на кристальный дым!
Импы общаться с Койотом не захотели, сделали вид, будто они еще тупее завра: мерно качались в воздухе черными тучами с перепончатыми крылами, смотрели огромными пустыми глазами и держали перед грудью руки со скрюченными пальцами, что по-имповски означало «Я не знаю, кто ты, я не хочу знать, кто ты, я не рад тебя видеть».
Койот провозился долго, терпеливо повторял и повторял знаки, издавал всем знакомый свист гоблинских объездчиков, пошире открывал глаза, давая узнать его – всё без толку. Вредные импы не могли не определить в нем наследника Брянца, но так убедительно показывали неузнавание, что с этим ничего нельзя было поделать, и Койот в конце концов рассердился и плюнул на все попытки.
Единороги содержались очень хорошо, но к объезду их никто, конечно же, не готовил. Только один, молодой серебристо-черный зверь, позволил подойти к себе, другие же отбегали или вовсе обращались в туман, стоило Койоту приблизиться на десять шагов.
Крайне рассерженный, он не стал больше утруждаться свистом и взглядными сигналами, а просто на пальцах показал импам всё, что думает о них, и что с ними сделает на правах наследника, если они немедля не начнут готовить единорогов так, как положено.
Наведёт он тут порядок, а то ишь, распоясались без присмотра! Все распоясались! Всем ремня!
Ночью в его окно стучался небольшой зверь с треугольной мордой и полосатым хвостом, в лапах он держал неизвестный Койоту мягкий красный плод. Дождавшись, когда на него обратят внимание, зверь откусывал от плода, быстро-быстро заглатывал кусок и вгрызался в мякоть снова. В конце концов остался только зеленый хвостик на обкусанной белой шляпке, и зверь аккуратно пристроил этот хвостик в оконном углу, а затем пропал из виду.
Койот пошел к окну и увидел, что по земле насколько глаз хватает простирается карта, и что зверь убежал по ней на юго-запад. Тут Койот окончательно растерялся и проснулся.
Он долго лежал в темноте, силясь рассмотреть в стене настоящий оконный проем, пока вспомнил, что в этой части дома, в спальном втором витке, окон нет. Светлокоричневый потолок слегка мерцал, за ширмой громко храпела мать. Койот поворочался и вышел в первый виток, где слева была устроена кухня с очагом и едальная, а справа – путаная система чуланов и кладовых. Стоял там, смотрел в окно, а потолок бросал вокруг серые сполохи. За окном не было никаких карт, неведомых зверей и плодов, был только привычный двор и несколько круглысов, шныряющих по столу. Видно, запах вяленого в травках мяса их приманил. Небо над ними было бархатным, звезды – большими и яркими, как в детстве.
Что должно быть в голове у человека, который хочет всё это продать? Вместе с домом из радужной улитки, бархатным небом, луговыми просторами, единорогами и круглысами!
Глядя, как звери дерутся за объедки, Койот вдруг сообразил, что в окне из его сна отражались синие потолочные блики, а значит, это окно было на девятом витке. Хотя в настоящем мире там, разумеется, никогда не было окна.

* * *

Как водится, запал у матери быстро прошел, еще вчера она решительно собиралась «выкинуть весь этот хлам, расчистить двор, покрасить дверь» и много чего еще сделать. С утра же бесконечно долго грела воду в котелке и пила кружку за кружкой отвар из мятовых листьев, скорбным взглядом окидывала дом, двор и единорогов на лугу и громко вздыхала, всем видом показывая, как же ей не хочется приниматься за труды.
– А что животная твоя? – спросила наконец мать. – Давай волокушу сделаем, запряжем ее хлам вывозить.
Завр при этих словах повесил на морду выражение совершенной тупости и степенно убрел за дом объедать пырей, хотя вовсе не был голоден – поодаль валялись груды чьих-то объеденных косточек, утренняя охота была доброй.
– Лучше сами волокушу потащим, быстрее будет, – сказал Койот, прекрасно зная, что до выноса хлама дело не дойдет.
Мать еще повздыхала и ушла в дом. Сперва оттуда доносилось ленивое шварканье метлы, потом всё затихло.
И Койот пошел обследовать заднюю часть дома – до девятого витка быстрей было добраться снаружи.
Ну и здоровенный был дом! Даже сейчас – здоровенный, а в детстве он казался совсем необъятным, не жилище, а целая волшебная страна. Дед рассказывал много сказок с Планеты Земля: про заколдованных людей-лебедей, про говорящий хлеб, который поёт песенки животным, про волшебного солдатика, про мышиного короля. Койот и Надежда были уверены, что где-то рядом с ними на самом деле живут все эти удивительные существа, что дедушка не выучил эти истории в собственном детстве, а подсмотрел в потаенных углах дома, где жили сказки.
Брат и сестра в это твердо верили, несмотря даже на то, что в доме не было никаких углов. Но ведь не просто так дедушке построили такой огромный и такой невероятный дом, непохожий на жилища, где ютились их приятели. Дед объяснял, что дом из радужной улитки – знак великого расположения к первому человеку, который прилетел в эти места с Другой Планеты, хотя никто в толк не мог взять, что такое Планета и как человек может летать. Дедушка сначала пытался объяснять, потом что-то себе надумал и пояснять бросил, и еще сам останавливал каждого, кто пытался разобраться в этом.
Эльфы и кентавры, встретившие тогда дедушку, очень обрадовались его Знаниям и Технологиям, а дедушка очень обрадовался такому удивительному месту, хотя что удивительного в эльфах, магических артефактах или плантациях пикси? Словом, дедушка был тогда молодым, и все думали, что у него будет много-много детей, потому построили ему такой замечательный дом. Но у него родилась только одна дочка, да и та не очень-то долго жила в радужном доме.
Койот долго продирался через пырей, а высокая стена возвышалась слева, как небольшая гора. Наконец, он добрался до девятого витка и уставился на оконцовку раковины. Ну и ничего особенного, никаких окон, диковинных зверей и карт. Только воздух необычный, такой густой и трепещущий, словно роится сам по себе или боится чего-то. Койоту приходилось видеть, как такой воздух густится возле магических артефактов, и он крепко задумался – поди знай, может, эти эльфы что-нибудь и прикопали за домом. От них всего можно ждать. Может, теперь это «что-то» отравит всю землю или других гадостей наделает. Это деда коренные жители любили, а его дочь и внуков ничем не выделяют среди других людей, а с другими людьми местные обходятся известно как.
Жаль, что сестра не дожила до того дня, когда он всё тут устроил бы, наладил и подыскал здесь какое-нибудь дело для неё, чтобы она ушла с плантаций летучей пыльцы. Интересно, что будет с её детьми теперь – едва ли люди, выставившие из дому детей, захотят забрать к себе внуков! Но мать сказала, что мальчишки скоро приедут сюда. Что она задумала?
Койот сходил за лопатой, принялся копать. Долго рылся, устал, вспотел от солнца, всё хотел плюнуть и уйти, подумать, попить воды, потрясти импов. Посмотреть еще раз на серебристо-черного единорога. Может быть, расспросить мать. Но со двора доносились голоса – видно, кто-то из соседей пришел узнать, что тут делается, и показываться им на глаза Койот не хотел – берёг ярость на «смотрины», мать затеяла их сегодня вечером. Никакого обещанного порядка она, конечно, не навела, а Койот – наоборот, разбросал по двору всякое барахло.
Из зарослей выбрался завр, посмотрел укоризненно, фыркнул и протянул короткую переднюю лапу к маленькому завитку, которым оканчивалась огромная раковина.
– Чего? – буркнул Койот, но посмотрел.
Завиток на черно-синем витке был бурый, похожий на любопытно вытянутый пёсий нос. Сильно заляпанный грязью, с приставшими сухими травинками, в нижней части оплетенный вьюнком. Ничего интересного.
– Балбес ты, вот и всё, – сказал Койот и снова взялся за лопату, но завр с сердитым рыканьем боднул его в плечо и снова указал на раковину.
Койот обошел завиток так и сяк, даже приставшую грязь поскреб. А потом понял, что вокруг любопытно вытянутого «носика» воздух клубится особенно густо, а сам «носик» – это поворотная дверная ручка.

* * *

– Сюда-сюда, да не отсюда, да не то, да что ты неловкий- то какой, а?
– Ну прости, дед, – пыхтел Койот, сваливая в яму очередную груду деревяшек, – ты б как-то яснее выражался, а то всё «те» да «эти». Живой ты, знаешь, попонятнее был!
– Нельзя мне теперь понятнее, – с гордостью за свои страдания ответствовал призрак, – очень уж сильное втручательство тогда получится, законы есть законы, знаешь ли! Но эк хорошо-то, что ты явилси, теперя мы ух как отстоим земельку-то мою, а то мне, вишь ли, трудно очень деревяшки-то ворочать, ямы-то копать…
– Ты странно разговаривать стал, – заметил Койот. – Но ты ведь точно мой дед?
– Сам не видишь, что ль? – призрак упер в бока полупрозрачные руки. – А что говорю иначе – так сам ты странный, ежели понимания нет по такому простому делу, я ж десять лет-то с одними лишь умертвиями и говорил, а они-то разные, некоторые уже пятьсот лет как мёртвые, от них-то понаберёшьси всякого, понахватаишьси…
– Фух, – Койот принялся наматывать веревку вокруг ствола молодого хлебного дерева. Дерево чуяло подвох, не одобряло его и отчаянно трясло листьями. – Так?
– Так-то так, – радовался призрак и беззвучно хлопал в ладоши. – Ай, хорошо будет, ай и здорово дело пойдет! Самому то-то трудно с матерьяльным, самострелики энти почитай месяц делал, ну а с тобой-та, эх, наведем шороху с тобой-та, внучек!
– Ты не перебрал с шорохом, а, дедуля? А если эти штуки кого-нибудь насмерть подстрелят? Или если кто через твои распорки споткнется и шею себе свернет?
– И чего? – не понял призрак. – Я тож мёртвый, хуже стал от этого, что ли? Неча на чужую землю клювы-та разевать!
Койот возражать не стал – какой толк, если сам он в послежизни и правда ничего не понимает? К тому же деда и живого было невозможно переспорить.
– Развелось наследников, тоже мне, – ворчал он. – Вот как я сам с этой земельки-то уйду, лет через двести – тогда и приходите, а пока нечего его, того, это. Моя земелька, мои единороги, луга и деревца, дык знали б вы, человеки, сколько всего глазу-то открывается, когда он видит ! Какие жучки-трудяги под землицей бегают, как травка поёт для единорогов, а уж какие цветастые души у каждого деревца, какие они сказки сказывают, как солнце золотыми струнами играет с волосьями ветра, хр-р-р.
Койот удивленно посмотрел на уснувшего призрака, почесал затылок и пошел во двор, наблюдать. Вечерело, соседи вот-вот должны были начать сходиться, а мать готовилась встречать их: на костре булькало крупяное варево, на столе стояли лепешки и плошка растопленного масла с травами. По двору уже носились чьи-то эльфята, видно, убежавшие вперед. Они размахивали плевательными трубочками, орали: «Еще шаг, человек, и в твоём глазу будет торчать игла!» – а мать деревянно улыбалась. Койот сперва хотел было выйти и отвесить эльфятам подзатыльники, но потом передумал: кто решил иметь дело с соседями, тот пусть и разбирается.
А дед вам устроит, пожалуй. Если уж он собственных наследников не хочет видеть на ранчо – с чужаками церемониться и вовсе не будет, да и опыт какой-то накопил за десять лет, не зря же эльфские чародеи убрались с этой земли. А земля хорошая, не чета каменистым, глиняным, засушливым местам, где принято было селить людей. Не досмотрели когда-то люди хитрых оговорок в уговорах, теперь кулаками не помашешь.
Койот, конечно, рассчитывал, что ему-то дед позволит остаться, когда все прочие претенденты разбегутся – в благодарность за помощь хотя бы, а кроме того, когда дед был живым, он очень любил внуков, а еще кроме того – Койот был отличным объездчиком и мог принести пользу на ранчо. И вообще, не в его привычках было поворачивать назад, если уж куда добрался.
Дед удивлял Койота, он вёл себя настолько по- другому, что поневоле думалось: а не повредился ли старик умом после смерти? А еще – если соседи или эльфские чародеи прознают, что страшное проклятие, висящее над ранчо Брянца – всего лишь дух самого Брянца, то быстро с ним разделаются, а этого Койоту не хотелось, хотя и мелькнула мыслишка, что если призрак так и не позволит внуку остаться на ранчо…
Когда стемнело, соседи наконец собрались и расселись у кострища, и Койоту всё хотелось уронить кого-нибудь из них в огонь, а лучше – всех разом. Откормленных эльфов, что пришли не то в худших собственных одеждах, не то в тряпках, отобранных у огородных пугал, и всем видом показывали, какая это жертва с их стороны – ходить в гости к людям и есть приготовленную ими еду. Семейство кобольдов, выряженное в пух и прах, которое деловито подчищало угощение и тонко смеялось, пригибая головы, отчего у эльфов делались лицевые дерганья.
– Хорошее место! – разливалась мать и нервно, не к месту, хихикала. – Чисто-привольно, а деревца какие растут, а единорожки до чего гладкие, а дом-то, хи-хи, дом, где еще вы такое найдете, а?
Койот сидел молча и ничего не предпринимал, хотя и собирался разогнать всю эту шушеру, заявив свои права на наследство. Но раз первый владелец «Весёлой улитки» здесь, то какой смысл вообще разговаривать с матерью или соседями? И, кажется, дед получше Койота знает, как согнать посторонних со своей земли, в конце концов, это он прожил тут тридцать лет, а вовсе не Койот.
Эльфята верещали, носились вокруг, то и дело забегали со двора в кухню, громко хлопая дверью, и мать всякий раз морщилась, видно, жалея, что не завалила дверь срубленным деревом или воловьей тушей. Потом эльфята затеяли прятки, и тут уж без дома никак было не обойтись, а Койот порадовался, что нынешняя его захламленность не дает пройти дальше третьего витка, рыжего, где на деревянных распорках висели оставшиеся от бабушки нарядные платья, стояли ткацкий станок и веретено у большого окна.
– Скажи, Койот, никакое, хи-хи, проклятье нас тут не тревожило?
– Не тревожило, – кисло подтвердил он.
Хорошо, что мать не спросила как-нибудь иначе, вроде «Скажи-ка, ничего необычного мы тут не видели!» – тогда бы пришлось выкручиваться. Дед говорил, что на Планете Земля люди умели говорить неправду, и что это было очень плохо, что вся история человечества – история вранья, что потому он и открыл человечеству путь в этот мир, где никто не может изречь ложь. Койот так до конца и не понял, как это люди умели – не умалчивать, не выкручиваться, а говорить чистую неправду так, чтобы при этом не выдавать себя, чтобы самый воздух не сжимал горло, чтобы не брызгали слезы из глаз.
– А кроме того, – заявила мать, и улыбка её в свете костра выглядела оскалом, – вместе с ранчо я продаю всех единорогов, импов и двух мальчишек для работы на полях и огоро…
– Что? – вскричал Койот. – Каких мальчишек?
– Обучены ли они полевым работам? – просипел старый кобольд, поднимая голову от тарелки.
Его пышный воротник был заляпан маслом с травами и, судя по старым застиранным пятнам, для кобольда это было делом обычным.
– Не знаю, не знаю, чему обучены, – замахала руками мать. – Их вообще-то в шахты кристаллов определили, да пока не переправили, так я попросила сюда завезти, хи-хи, вдруг срастется чего. Им уж по десять лет, кажется, так что работники будут славные, быстро всему обучатся!
– Мама?!
Светловолосая эльфийка с тремя серьгами в острие уха тоже заинтересовалась и хотела что-то спросить, но тут из дома раздался истошный детский вопль, следом – еще один, другим голосом, а потом оба завопили разом, и каждый крик был громче другого, а потом дом, казалось, затрясся и… пополз?
Гости вскочили, опрокидывая стол, тарелки и плошку с маслом и травами, она, как живая, поскакала прямо в костер, а он стал трещать и плеваться. Кобольды побежали прочь от дома, эльфы – к нему, дети выбежали им навстречу, продолжая истошно вопить, и пронеслись мимо, не узнав родителей. Далеко не убежали, повалились вслед за кобольдами на утоптанную тропу, потому что в деревья словно вселились злобоглазы: они выбрасывали над землей побеги и гибкие корни, ставили бегущим подножки, хлестали по ногам. Над их головами свистели веточки из маленьких самострелов, которые, Койот знал, привязаны к деревьям, но со стороны это выглядело так, словно сами деревья гонят непрошеных гостей. Земля тряслась и гудела, там-сям из-под ног разбегались трещины. Из темноты вылетали импы с распахнутыми для объятий руками, что приблизительно означало «Я рад видеть это, оно станет моей едой». Гости орали, бежали, падали, поднимались, орали и бежали, а мать, заламывая руки, трусила следом и умоляла остановиться. За себя она почему-то совсем не испугалась.
Койот смотрел на это, покатываясь от хохота, и всё спрашивал: «Ну как ты это устроил, дед, а?» – но призрак не появлялся и ответом его не удостаивал, только громко бабахал дверью дома, и от этого с неё осыпались невидимые в темноте последние хлопья краски.

* * *

Мальчишек привезли рано утром. Телега, сопровождаемая держимордовскими эльфами, остановилась у края незасаженного огорода, и близнецы тут же помчались к дому, а надзиратели пошли за ними с обманной ленивостью, держа руки на рукоятях оплетающих жезлов, если вдруг мальчишки вздумают побежать куда-нибудь еще.
Койот думал, племянники будут грустить, ведь недавно они потеряли мать, но они выглядели довольно оживленными и лишь слегка пришибленными. Видно, в последнее время видели Надежду так редко, что теперь мало замечали её отсутствие. А при виде дома из панциря радужной улитки они и вовсе ожили.
– О-о-о, какой домище! – восторгались мальчишки. – Мы будем тут жить? Ну пожалуйста-пожалуйста!
Мать, злющая после вчерашнего, в ответ лишь глухо взрыкивала и махала на внуков метёлкой. Сама она вечерних безобразий не испугалась, но очень рассердилась и грозила «повыдергать ноги этому проклятию», если только доберется до него. В запале она с утра разобрала немного хлама на четвертом витке, где была дедовская спальня, но на большее воодушевления не хватило, и она принялась ходить по двору, подозрительно присматриваясь к поредевшим зарослям пырея, завру, Койоту и всякому мелкому барахлу, которое так и валялось где попало.
Мать не оставила надежду продать ранчо и отправила весточку дальним соседям, семейству кентавров, из-за чего у них с Койотом с утра вышла громкая ссора. Мало того, что сама мысль о продаже ранчо была дикой, так еще и кентавры. Всякому известно, что они терпеть не могут единорогов и при первой возможности продадут животных кому попало, а то и просто выгонят!
Близнецы с воплями носились по двору, Койот доваривал кашу на костре, держимордовские эльфы по- хозяйски устраивали себе спальные места в доме. Детей они сначала хотели привязать за ноги, чтобы не разбежались, но добрая бабушка заверила, что сама им ноги повыдергает, если они попробуют сбежать, да и вообще, никуда они не побегут, потому как тут им нравится, а в округе они никого не знают. Эльфы пожали плечами и согласились взыскать виру с хозяйки ранчо, если дети разбегутся, после чего ушли устраиваться, а «хозяйка» начала обеспокоенно коситься на мальчишек и на моток веревки, что валялся среди груды хлама во дворе.
Койот в конце концов плюнул и на эти взгляды, и на доносящийся из дома гогот эльфов, которые не пойми чему так бурно радовались, и повел племянников смотреть на единорогов.
По правде сказать, на Койота накатило желание сжечь радужный дом вместе с эльфами, так что он не столько мальчишек, сколько самого себя увёл таким образом подальше. Импы-то, конечно, говорить не захотят, они знают, что старый хозяин здесь, и нового не признают, но единороги, быть может, будут более расположены к людям. Возможно, серебристо-черный зверь сегодня окажется в таком хорошем расположении духа, что даже даст мальчишкам погладить себя.

* * *

– Вы мне еще помогайте чуток, а я-то вам тоже чего доброго соображу! Надо б еще одну вещичку сделать, чтобы немного вот это туда и так у-ух! – и тогда всё уж, ни одна поганина сюда носу не сунет еще лет двести, а мне того и надо же, а?
– Де-ед, ты о чем-нибудь другом думаешь вообще, а? Про место печешься, а про потомков своих – ничуть, так получается? Ты нас другому учил, когда был жив! Мы должны здесь остаться, мы единорогов объезжать будем, за деревьями ухаживать, огороды там, поля…
– Неча-неча мне! Не потерпит сё место живых людёв, загаснут соки в деревьях, одичают единороги, разозлятся импы, я другое обещал им, ясно? Безлюдное место должно быть, тогда только мы тут развернемся во всю нашу радость под солнечным пением и журчаньем древесным! Нет тут места живым! Помрёте – тогда приходите, тогда примем вас радостно, потому как родные вы мне, дорогие.
– Какие еще древесные журчания? Если мальчишки тут не останутся, их до смерти загоняют в кристальных шахтах, а денег у меня столько нет, чтоб выкупить их.
– Так я ж говорю: помрут – приму их тут с удовольствием! Чего вы за жизнь так цепляетесь, внук? Короткая она и бестолочная, живые слепы и глухи к волшебству земному, даже чародеи – и те глухи, самое-то хорошее после смерти и начинается, уж поверь старику!
– Да что ж такое! Дед! Мы жить еще хотим! Я сюда не просто так приехал, а поселиться навсегда, ясно? Где еще, если не здесь-то, места тут хорошие и родные, соседи далеко – если не звать нарочно, так не будет рядом ни одной эльфской морды, ни одного кобольдского уха! Ты бы знал, как меня от них тошнит! И почему тошнит – из-за твоих же историй, это ж ты нам рассказывал, как люди были сами себе хозяева, когда жили на Планете Земля, помнишь? И во что нас превратили в этих краях? В подметки, в тряпки! Не хочу больше всего этого видеть, тут жить останусь, на ранчо!
– Хм-м, хм-м…
– Дед!
– Вон ты чего желаешь, внучек. Ага-ага. Не хочешь жить рядом с эльфами.
– Не хочу!
– И кобольды тебе не нравятся, и кентавры, и…
– Никто мне не нравится, дед! И мальчишкам они не нравятся, и помирать в шахтах они не хотят, спроси их!
– Хм-хм.
– А еще я понять хочу, докопаться хочу, какими люди были прежде, как они думали, что они знали, почему на Планете Земля всё было по-иному. Ты мне и расскажешь всё, чего в детстве не досказал.
– Знаний хочешь, сталбыть.
– Хочу.
– Эт ты молодец, потому как знания – они ключик к пониманию, а понимание – оно ключик ко всякой двери! И чего, готов ты расстараться ради своих мечтаний, а? Не убоишься неведомости?
– Что ты торжественный такой? Готов я и не боюсь, всяких неведомостей я насмотрелся в жизни, знаешь ли, даже в земли баньши ездил, даже со скальными гроблинами дела вёл – и ничего, приспособился, не забоялся!
– Ай, хорошо, сильно хорошо!
– Так что, позволяешь нам остаться?
– Сказал же – сему не бывать, или ты на ухо туговат?
– Ах вот как. Ну а если я расскажу эльфским чародеям, что за «проклятье» над ранчо висит?
– Во-она ты как заговорилси! Эт ты опять молодец, потому как упёртый, хуч и дурной. Ток остаться я вам всё равно не дозволю. Но раз ты такой упёртый и умный выдалси, так я вам кой-чего получше расскажу, кой-чего поважнее. Будет тогда вам и знание, и понимание, и никаких эльфов вокруг – то если сумеете выжить, ну а если не сумеете – тогда приходите, мёртвых я вас тут приму завсегда, я ж еще лет триста тут буду, так мыслю!
– Де-ед!
– Я-то дед, а ты слушай и понимай, потому как напрямки говорить ничего не могу. Значит, так: сначала пойдете в место, где над рогами свистит маленькое, ты возьмешь второй верх над рогами и тогда сумеешь расспросить маленького, где я оставил распоследнее знание, затем во весь дух мчитеся в место, где охраняются чудеса…

Далеко к западу от ранчо, десять дней спустя и далее

По эльфским землям пронеслось что-то вроде стихийного бедствия, только задело оно не вещи и не дома.
Всё началось с мелочи, с пылинки в носу, с камешка в ботинке, который нежданно издал грохот горного обвала, и отзвуки его еще долго будут носиться от края к краю.
По горячим следам начнется расследование, всплывут всякие обескураживающие подробности, и трудно будет поверить, что в этих краях нашлись люди, способные проявить столь неожиданные упрямство, нахальство и отвагу.
И сначала многие действительно не захотят верить, но рассказы участников тех событий, находящихся далеко друг от друга и зачастую друг с другом не знакомых, свяжутся в единую стройную цепь, и ей суждено будет стать историей. Или даже Историей.
Вот что они расскажут.

Судья ежегодных состязаний объездчиков, гоблин по прозвищу Свистун: 
– В этом году к нам нежданно явился сильно известный объездчик из людей, один из лучших, да. Мы слыхали о нём, он учился у наших собратьев, а кроме того – у эльфов и кентавров. Да и кто не слыхал о Брянцевом внуке? И мы не отказали ему в участии, он – достойный соперник для гоблинов! Но этот человек заставил нас сильно поволноваться, потому как оказался слишком уж  достойным, понимаете, что я имею в виду?
Он обошел всех наших и только в самом конце состязаний сверзился с единорога. Сильно странно сверзился, единорог просто перестал его слушать! Как будто он нарочно… нет, не слушайте меня, я не то хотел сказать!
Словом, рука принцессы гарпий досталась Гхрыну, а человек получил право просить соразмерно меньшей награды, как принято на состязаниях. И он попросил такого, что сильно меня удивило. Он хотел знаний, но не наших – в наших я мог ему отказать – а своих, людских, про которые я не мог не ответить. Он сослался на Брянца, к тому же. Словом, я поведал ему, что знал: про того, с кем сильно дружил его дед, про Бобрыныча из Красного Каньона.
Я не понимал, зачем этому человеку знать такие вещи; я чуял недоброе, но не мог не ответить, мог только именовать по-нашему, по-старинному те места, где живет Бобрыныч. Я подумал, что едва ли человек сильно легко найдет карту, где будет отмечен Красный Каньон, и едва ли не-гоблин скажет ему, как теперь называется это место.

Победитель состязаний объездчиков, гоблин по имени Гхрын: 
– Чего вы от меня слышать хотите? Чего я знать могу? Приехал человек. Здоровый. Нос маленький, позорный. Шляпа правильная. Сапоги хорошие. Состязался. Хороший был. Единороги его слушают хорошо. А человек нехороший, высокий. Зачем такого пустили? А если б победил? Чего тогда, ему отдать руку принцессы гарпий? Мне её на год хватит, а человек бы за день сожрал.
А гоблинши тогда как бы? Чего они бы с ним делали? Все волновались очень. Нехорошо. Никогда такого не было. Никогда так не волновались. Не надо было его пускать. Хотя я не в обиде. Я теперь славный очень, все так его боялись, а я победил.
Чего это «сам упал»? Сам ты сам упал, ясно? Я хорошо победил. Нечего тут говорить больше.

Главный держиморд из города чародеев, эльф, имя которого не называется: 
– Подтверждаю, что наследник Брянца при содействии неустановленного скального гроблина ограбил банк магических артефактов. Участие человека было установлено в процессе преследования. Вероятно, он был вдохновителем ограбления, но сначала этого не было известно, и мы искали одного скального гроблина.
История эта не имеет окончательной ясности, поскольку упомянутый человек является одновременно похитителем двух людских детенышей, предназначенных для работы в кристальных шахтах, однако не детеныши сопровождали его на всем отрезке пути, а скальный гроблин. Детеныши появились снова лишь в горных землях, там же пропал гроблин, и мы не успели установить природу этих событий, поскольку были отстранены вами от расследований.
Это весьма угнетает мою команду, поскольку мы гнались за гроблином и человеком через все земли края и почти догнали их, но… впрочем, это несущественно.
Я был достаточно сдержан и терпелив, рассказывая вам всё это? Потому что, откровенно говоря, я хочу свернуть вам шею, потому что вы! меня! отстранили! Вы! Сидите тут с наглыми жирными мордами! Да какого.
(далее неразборчиво). 

Хозяйка борделя из горных земель, суккуб с непроизносимым именем: 
– Слушайте, это было ужасно! Вы видели портретик того гроблина, что ограбил банк артефактов? Правда, жуткая рожа? А эти клыки! Бр-р!
Перед моим борделем висел один такой портретик, так что да! Все узнали этого гроблина, когда он вломился прямо к нам! Прямо к нам, понимаете? О, меня до сих пор трясёт! Налейте мне вина, будьте добры. Спасибо.
Что делал этот гроблин в моём борделе? Он делал ужасные вещи! Орал совершенно неподобающе. Ревел, как бык! Люстра звенела от его воплей! Скрипка заигрывалась! Он до полусмерти перепугал моих суккубов, некоторые до сих пор не могут приступить к работе, так что убытки… слушайте, кто-то же должен возместить мне убытки? К кому я могу обратиться? Что? Налейте мне еще вина. Спасибо.
Артефакты? Да, у него была одна такая штука. Что? Только одна? Ну я не знаю, его кто-то ждал снаружи, может, у того человека было что-то еще. Да, это был человек, он сидел на завре, я видела. Но слушайте, эти артефакты – они же просто жуть! Кто-то должен запретить магам делать такие страшные вещи! Он размахивал им как. ну да, жезл, наверное, это был жезл, из него летели такие цветастые ужасы, дым от них столбом стоял, заволокло весь зал, а еще блёстки летели, розовые-розовые, это было так мерзко, бр-р! И одна эта летучая штука вышибла окно, так что клумбу тоже засыпало блёстками, мы еле их потом высобрали оттуда, у меня до сих пор перед глазами стоит какой-то розовый блестящий заяц! Кто-то же должен ответить за это! Что, вина? Да, будьте добры.
Да-да? Что еще этот гроблин делал? Так вот он орал, понимаете, орал и орал, а потом чуть мне стену не вышиб. Нет, не ногами, орком, как бишь там его. всегда на имена была туга. И на ухо туга, но петь люблю, особенно под вино. Что? Да, гроблин колотил орка об стену и вызнавал, где живет Бобрыныч. Конечно, орк ему сказал, что за вопросы! А вы бы не сказали?
Так, о чем это я? Об убытках! Вы внимательно меня выслушали? Очень хорошо! Теперь скажите: кто мне возместит весь ужас пережитого? Мне вот это интересно! К кому мне обратиться? Что? Да, налейте еще вина, если можно.

Гигантский бобр по прозвищу Бобрыныч, хранитель супа из горных земель: 
– Да, да, они вломились ко мне, Брянцев внук и два правнука. Гроблин? Да не было гроблина. Два мальчишки под личиной. Знаете, как искательные жезлы действуют на людей? То-то же. Да-да, они пришли ко мне. Они были очень взбудоражены и спешили, держиморды им на пятки наступали. Но я, знаете, сделал всё возможное, чтобы продержать их у себя достаточно долго. Они искали знаний, которые остались от Брянца. Но у меня не было его знаний. Их он сжег, когда мы готовили ему отходной борщ из крылышек гарпий. Да, тогда Брянец просто бросил в огонь свою чудную синюю коробочку, что показывала картинки, если в нее тыкать пальцами. Давно это было, давно. А как вчера, знаете. Помню, как он пришел тогда ко мне и говорит: «Чую, Бобрыныч, скорую свою смерть и хочу упокоиться по обычаям этой земли, что меня приютила…»
А, ну да. Его потомки. Знаний от Брянца, словом, не осталось. Но осталось кое-что другое, и его внук откуда- то знал, что я храню эту штуку. И да, он вёл себя очень нервно, этот парень, нетерпеливый такой был, ну прям как вы. А размах у него оказался чисто брянцевский, хе-хе, мне это даже понравилось, понимаете? Он хотел знаний и пониманий, этот человек. Он хотел разобраться, что произошло с людьми в этих краях, почему они стали беспомощными и вообще не такими, какими были прежде, на Планете Земля. Я рассказал ему про воду и воздух, про еду и землю, на которой она растет, но ему этого было недостаточно, он хотел понять, каким был прежде его народ.
Да-да, я не отвлекаюсь. Я говорю всё по делу, если вам не интересно – так и скажите, я тогда пойду себе… А, интересно? Ну так вот, мне пришлось признать, что у меня осталась спрятанная за поленницей Брянцева Повозка. Да, Повозка Через Кротовую Нору, на каких люди сюда приехали. Только она одна тут и осталась. В прежние времена она ездила на Планету Земля, а потом – кто знает, что случилось. Брянец перестал пользоваться ею лет сорок назад. И каким нужно быть упёртым остолопом, чтобы.
Да-да, я про то вам и говорю! Брянцев внук, узнав всё это, воззвал к праву наследования, я же не мог ему отказать! Я обещал его деду, что не скажу ни слова о Повозке посторонним, но этот парень не был посторонним. И они успели, да-да. Брянцевы потомки умчались на Повозке неведомо куда. Неведомо куда, но громко, знаете, с огоньком и хохотом, прям из-под носа держимордовских эльфов, вот чуточку их не достали, ах, какая была погоня, как грохотала Повозка, когда неслась в озеро с холма! А держиморды расстроились страшно, они ведь преследовали эту троицу от самого ограбленного банка.
Что еще? Да это всё, собственно. Поверьте, больше меня вам об этой истории никто не расскажет. Никогда. Что бы дальше ни произошло с этими людьми – они не вернутся назад.

И Бобрыныч будет прав: больше в этих краях никто ничего не узнает.

Правда, завр, который поселится у Бобрыныча и будет им нещадно избалован, добавит ко всем этим историям до невозможности хитрый взгляд, намекающий, что вся-вся правда о произошедшем известна только ему, завру, но он ничего никому не скажет, потому что не умеет говорить.

Словом, как можно видеть, в случившемся не было ничего удивительного – только шалая удаль, немного магии, капелька старых тайн и много-много удачи, и всё же эхо тех дней навсегда останется в историях всего края. Для эльфят и кентаврят это будут страшные сказки о человеческой непредсказуемости и скрытой мощи, которые заставят их относиться к колонистам с большим вниманием, настороженностью и уважением. Для местных человеческих детей это будет первое подобие героического эпоса, и немного другие взрослые люди вырастут в тени храбрецов из этих историй.

Старый друг Брянца Бобрыныч проживет еще долго, он будет с недоумением наблюдать за этими изменениями, покуривать трубку и говорить, что все вокруг – идиоты: и кто теперь боится потомков его друга, и кто восхищается ими. Что не было в них ни тьмы, ни величия, а были только сообразительность и чисто человеческий удалой задор. И что Повозка Через Кротовую Нору просто увезла их в неизвестном направлении, то ли на Планету Земля, то ли в другое время и место, что бы это ни значило. В любом случае они сгинули где-то далеко, очень далеко, и род его друга Брянца, первого колониста, на этом прервался, и что если бы он был жив в тот ужасный день, то немедленно умер бы от расстройства.

А импы да единороги будут знать, что Брянец вовсе не расстроен, он очень даже бодр и доволен своей послежизнью на ранчо «Весёлая улитка», что к югу от болот фэйри.

Где-то далеко, очень далеко

Ноги в ковбойских сапогах осторожно ступают по толстому слою пыли и мусора. Рядом, поднимая пыль, скачут еще две пары ног в мягких мокасинах.
– Смотри, смотри, вот она, синяя коробка с черным боком. Такая?
– Да, – мужской голос хриплый от волнения. – В точности такая, как у деда была!
Фух! С экрана сдувают чихучую пушистую пыль.
– Смотри, смотри, она настоящая. Такая гладкая! Синенькая! Это здесь хранятся знания предков?
– Да ну, чушь какая-то, эта штука крошечная! Как туда можно упихать знания?
– А ну, цыц!
Звук размашистых тяжелых шагов, хруст мусора, облачка пыли из-под сапог.
– Ну-ка, ну-ка!
Большие руки неуверенно вертят терминал, пытаются стереть с боковин въевшуюся грязь.
– Хм.
Пальцы нащупывают утопленную в ребро кнопку.
– Ага, вот она!
Большой палец сильно нажимает на кнопку. Ничего не происходит. Руки снова вертят терминал, сначала медленно, потом беспокойно.
– Хм-хм-хм.
Еще одно нажатие на кнопку, долгое. Экран остается черным.
– Что получается, твой дедушка всё придумал?
– Или знания испортились. Вдруг их заколдовали?
– Или их забрал кто-то другой. Может быть, они вообще не здесь!
– Цыц, я сказал! Хребет стынет от вашей трескотни!
В помещении нет света – электрощитки отключены, но пришельцы и не знают, зачем нужно электричество. Высокий мужчина в ковбойской шляпе нервно шагает по сумрачному помещению, натыкаясь на углы непривычной мебели, брошенный где попало мусор, корзины для бумаг и пуфики. Две маленькие фигуры стоят недвижимо, одинаково прижав руки к груди, и только поворачивают головы, наблюдая за передвижениями мужчины.
Он шагает – мимо стола-полумесяца к широкой двери из дерева и обратно, мимо огромного пустого аквариума со скелетами рыбешек и хрупкими, истончившимися панцирями улиток. К узкой стеклянной кабине в углу и вдоль окна, которое закрывают жалюзи. В помещении стало бы светлее, если бы кто-то догадался поднять жалюзи, но пришельцы даже слова такого не знают.
Наконец шаги мужчины замедляются. Он натыкается на кожаное кресло с колесиками и садится в него, не обращая внимания на слой пыли. Кресло старчески скрипит. Мужчина горбится, трет ладонями лицо.
– А вдруг и не нужно открывать эти коробки знаний? – шепотом спрашивает он у сумеречной пустоты.
– Ведь нам неведомо, какую нечисть можно выпустить оттуда! – с готовностью пищит один из детей.
Второй мотает головой, и длинные кудрявые волосы прыгают по его плечам.
– Если мы не за этим сюда притащились, тогда зачем?
Первый ребенок стискивает маленькие ладони, и его силуэт на фоне сумеречно подсвеченных жалюзи становится открыточно-ангельским.
– И что теперь? Нам нужно вернуться домой? Так нам там по шеям навешают!
– Там хотя бы все живые, – голос второго мальчишки ломается. – А тут? Тут есть люди? Или эльфы? Ну хоть фэйри есть?
Он оглядывается на узкую стеклянную кабину в углу.
– Почему эта штука не светится? У Бобрыныча она светилась, а тут – не светится. Она совсем мертвая, как и это, синенькое… Койот! Ты знаешь, что нам теперь делать?
Мужчина сидит, спрятав лицо в ладонях, и молчит.

* * *

За окном, в бархатно-черном небе светят яркие звезды, но пришельцы не видят их – жалюзи так и остались опущенными. Наплакавшиеся мальчишки спят на полу. Мужчина ходит туда-сюда по помещению, его глаза выхватывают из темноты серые очертания предметов и их чёрные тени, и от этого серо-чёрного мельтешения его мысли становятся обрывочными и медленными, он даже не может понять, наяву ли видит всё это перед собой.
– Дурной сон, – произносит он вслух.
Его голос отталкивается от стен и возвращается ответом:
– Дурная явь. Но всё не так уж плохо.
Мужчина оглядывается, но никого не видит, только сломанные неподвижные тени в углах и большой аквариум со скелетами рыбешек.
– Я не сплю? – спрашивает он.
Голос хмыкает.
– Ты – чародей, – догадывается мужчина. – Эльф, что ли? А люди тут есть? Мы можем найти людей?
– Вы должны их найти, – в бестелесном голосе слышится облегчение, – и я вам помогу. Вы же привезли с собой истории?
– Э-э, – мужчина сдвигает шляпу на затылок. – Наверное. У вас тут, как в гроблинских горах, да, история – плата за вход?
– Вроде того, – быстро отвечает пустота. – Я надеюсь, у вас есть много отличных историй для тех людей, что еще живут здесь, потому как на искусственный разум надежды больше нет.
Мужчина пожимает плечами. Его не удивляет бестелесный голос и непонятные слова – чародеи всегда делают странные вещи и выражаются не по-людски.
– Как зовут тебя? – спрашивает он невидимого собеседника.
Из темноты доносится тяжкий вздох.
– Ныряльщик.

9. Фикус
Переосмысление 

Очень непростое растение, которое даже в рамках одной культуры часто наделяют противоречивыми свойствами – и в этом нет противоречий!

Дмитрий Самохин 
Карма

Дождь поливал всю ночь. Я не мог уснуть, маялся приступом осенней хандры или как там называется, когда копаешься в себе, все время недоволен, и кажется, что ничего не сделано, все напрасно, а тебе уже столько лет, что назад не повернуть, а хорошее можно не успеть. Впрочем, бутылка виски и крепкие сигары излечивали от любой хандры. Подбрось да выбрось, разве я не преподобный Крейн. Мне ли быть в печали. Это все осень, ее поступь.
Под утро я погрузился в дремоту и собирался проспать весь день, благо службы сегодня нет и никаких срочных дел тоже. Можно и отдохнуть от всего. Но, как назло, вмешалась судьба, злой рок, или как там это называется.
Звонок во входную дверь вырвал меня из сна. Накинув халат на голое тело, я отправился открывать. На ходу сочинял, каким карам подвергну негодяя, который осмелился меня разбудить.
Когда же я увидел мерзавца, то понял, что обречен. Никогда я не буду отомщен. Так мне и скитаться вечно невыспавшимся, да еще и с поруганным самолюбием.
На кнопку дверного звонка усиленно жал Ник Красавчег, и выглядел он весьма встревоженно. Всклокоченные волосы, выбивающиеся из-под широкополой шляпы со звездой шерифа во лбу, усталые глаза и перекошенные в гримасе злости губы. Истинный Красавчег, хоть сейчас на съемочную площадку очередной мелодрамы для престарелых домохозяек.
– Подбрось да выбрось, тебе чего? Не мог подождать пару часов с визитами вежливости? – хрипло поинтересовался я.
– Ты выглядишь ужасно, – оценил Ник. – Всю ночь с драконами сражался?
– Да какая теперь разница. У нас опять землетрясение, цунами или чего похуже? А, догадываюсь, Зеленый и Злой поссорились и устроили большой погром в городе. Опять.
– Если бы. Все намного хуже. Может, все-таки пустишь в дом, или будем беседовать на пороге?
Я посторонился, и Ник Красавчег вошел. Прямым ходом он направился на веранду, где занял место в любимом кресле. Для виски слишком рано, впереди тяжелый рабочий день, просто так шерифы по утрам не приходят, поэтому я сварил большую турку кофе.
– От кофе, конечно, не откажусь. Но времени мало. И с каждой минутой его становится все меньше.
– Тогда переходи сразу к делу, – потребовал я.
Кофе удался на славу: крепкий, ароматный, вкусный. Нику он тоже понравился. Шериф не торопился переходить к делу.
– У нас проблемы. Карма куда-то запропастилась. Никто не может ее найти.
– Дома пробовали искать?
Новость меня не впечатлила. Мало ли куда может подеваться альтер. Мы люди свободные, живем по своим правилам и законам, никто нам не указ. Каждый из нас может отправиться куда угодно – само собой разумеется, в пределах Большого Истока. Только вот на Карму это не похоже. Она девушка ответственная, просто так от работы отлынивать не будет, а если ей и потребовалось куда-то уехать, обязательно предупредила бы. Так что Красавчега можно понять.
– Джек Браун сейчас объезжает адреса. Пока результатов нет. Как сквозь землю провалилась.
– А с неба смотрели?
– Зеленый и Злой уже два часа как в воздухе. Патрулируют небосвод, но пока никаких новостей.
– Кхм, а в участке все закоулки облазили? Может, она заработалась, и ее просто не замечают, – предположил я.
– Карма тебе что, Стекляшка, что ли? Конечно, первым делом участок прочесали. Никого нет. Ни даже намека, куда она могла подеваться, – хлопнул по столу кулаком Красавчег.
– Какие мысли? – спросил я.
– Никаких. Пусто в голове, поэтому к тебе и приехал. Нужна помощь, преподобный. Без тебя никак.

* * *

Для столь раннего утра в участке полно народу. Кентавры сидели за столами и строчили отчеты, доклады и рапорты, разгуливали между кабинетами, о чем-то громко разговаривали. Не Конюшня, а рассерженный Улей.
– У нас нынче белые ночи? Или бессонница пробрала всех разом? – удивился я.
– Ничего такого, о чем бы стоило беспокоиться. Стандартные будни, – рассеянно ответил Красавчег, открывая дверь кабинета.
– На Большой Исток вернулся Арти Смельчак. Сам понимаешь, его полгода не было, и на районе царила тишина. А вчера он только приехал и сразу закатился в салун «Дикие кошки» вместе с Зифом Вертолетом. Надо ли говорить, что после этого приключилось? – разъяснил ситуацию Джек Браун.
Он сидел в кресле шерифа, закинув ноги на стол, и изучал какие-то документы.
– Ты тут что-то совсем обнаглел. Ну-ка, брысь отсюда, – потребовал Красавчег. – Ни на минуту нельзя место оставить. Так и норовят подсидеть да копыта свои на мою полировку кинуть. Что за люди? Что за нравы?
Браун молча поднялся из кресла и уступил место законному владельцу. На причитания шерифа он не обращал внимания. Красавчег любит поворчать, и если на все его слова внимание обращать, то лучше вообще бросить службу и податься в дворники. Не престижно, зато для души спокойно.
– Что же они такого успели натворить? – удивился я.
– После третьего стакана Вертолету показалось любопытным, каково это – устроить настоящее побоище в стиле вестерн. В результате салун «Дикие кошки» превратился в поле боя. Достаточно одной спички, чтобы запалить сухостой. Там кувшином по голове, там пару неласковых. В общем, два с лишним десятка человек в больнице, салун нужно восстанавливать с нуля. Гарри Бульдог плачет, что он разорен, а эти два перца отправляются на прогулку, словно ничего и не случилось. На Драконьем мосту кому-то из них пришла в голову замечательная идея поспорить, кто дольше всех просидит без воздуха на дне реки. Они спрыгнули с моста и расселись в позе лотоса на дне, словно мастера тайных знаний. Просидели так несколько часов. Все бы ничего, но Костя Рыбак пошел на ночную ловлю и зацепил одного на крючок. Что тут произошло? Зиф Вертолет поднялся в воздух на низком старте, поднял такую волну, что прибрежные дома затопило. Арти Смельчак бросился на защиту друга и попытался отправить Рыбака на корм рыбам. Понятное дело, сцепились да устроили потасовку на дне утлой лодки. Тут мимо Зеленый пролетал, увидел, люди развлекаются, и решил поучаствовать. За какие-то пять- десять минут они так взбаламутили реку, что от второго наводнения люди спасались на крышах домов в чем мать родила да спать положила. Но есть и плюсы. На берег выбросило старый траулер, который лет сто назад затонул, а на нем бочонки с золотыми монетами. Народ сбежался, полночи богатство делили. Мне пришлось отправить отряд кентавров для охраны правопорядка. И отряд кентавров, чтобы отбить нечаянный клад из рук расхитителей гробниц. Кентавров пришлось отправить на больничный за казенный счет. Люди озверели и поколотили бедных служителей закона, а у тех даже дубинок при себе не было. Мы же в мирном месте живем. На районе, если и неспокойно, то всегда можно договориться – или позвать Палача, чтобы он порядок навел. А то каждый своим талантом блещет, ни на кого не оглядывается.
– Надеюсь, на этом все? – спросил я.
– Какое там, – тяжело вздохнул Джек Браун. – Арти Смельчаку показалось, что жить становится скучно, близится утро, а еще столько всего интересного. И тут он вспомнил, что один добрый человек задолжал ему денег. Называть его не буду, потому что до него они все равно не дошли. Вот спрашивается, зачем ему деньги, если на улице золото валяется, греби не хочу. Однако Арти посчитал, что это дело чести, и они отправились выбивать из негодяя долг. По пути зарулили в бар «Проходимец» и опрокинули по рюмке, затем по другой. В общем, хорошо вдарили. Тут Вертолету пришла интересная мысль: прогуляться по соседним крышам, не спускаясь на землю. Так они прошли три квартала, периодически заглядывали в окна людей, кричали, что они Санта-Клаусы, Деды Морозы, Йоулупукки, и требовали назад все подарки за десять лет. Их пытались снять с крыши, я даже выделил отряд кентавров, привычных к верхолазанию, но все тщетно. Пожарные расчеты вызвали, чтобы с лестницы достать, но пока они добирались до места, наша парочка успевала смыться. Мы бы так все утро развлекались, если бы не одна неприятность. Арти Смельчаку показалось, что их образ Деда Мороза недостаточно убедителен, и поэтому он решил забраться к одному из альтеров через печную трубу. На кандидатуру счастливчика ему было плевать, главное, чтобы труба пришлась по размеру. Они долго ломились во все попавшиеся трубы и наконец нашли подходящую. На середине пути Арти застрял, и ни назад, ни вперед. Зиф Вертолет полез его спасать и наглухо перегородил все пути к отступлению. Как и ожидалось, тоже застрял, ноги вверх из трубы торчат. На рассвете их вытащили наши доблестные пожарные при содействии кентавров и препроводили до участка. Сейчас сидят наши бойцы под тремя замками и не понимают, как они тут оказались и что им будет за ночные похождения. А самое неприятное то, что теперь все свободные кентавры строчат отчеты, протоколируют жалобы потерпевших. И бумажной работы на несколько дней, головы не поднимая.
– А что с Кармой? – спросил Красавчег. – Удалось найти?
– Никак нет. Как сквозь землю провалилась, – Джек Браун развел руками. – Карма девушка свободная, погуляет и вернется. Зачем панику разводить?
– Несколько дней назад на улице Разбитых горшков найдено тело молодой девушки. Мертвое тело. Со следами удушения. Вчера на улице Партизанской еще одна мертвая девушка. Тоже задушили. А тут еще и Карма пропала. Может, подскажешь, как панике не поддаться? – спросил Красавчег.
– Так по тем делам кентавры уже землю роют.
– Мне не кроты нужны, а результаты. Пока вы тут за Вертолетом и Смельчаком гонялись, Карма пропала, да неизвестный душитель себе новую жертву высмотрел, наверняка.
– Подбрось да выбрось, Красавчег, умеешь ты сделать маленькое землетрясение в отдельно взятом местечке. Карму мы найдем. Я этим сам займусь. Попробуем старые проверенные методы. Вы же верните покой на улицы.
Джек Браун выскочил из кабинета шерифа пулей. Видно, побежал покой на улицы возвращать.
– Суров ты, Крейн. На срамной кобыле не подъедешь, – оценил Красавчег.
– А зачем ко мне на срамной кобыле подъезжать? – удивился я.
– Командуй, преподобный, – предпочел сменить тему Красавчег.
– Поехали навестим Демьяна Болтуна, – неожиданно предложил я.
– Чем этот черт может нам помочь? – в свою очередь, удивился Ник.
– Откуда я знаю. Надо навестить парня. В этом я уверен.
Я направился на выход, когда дверь в кабинет открылась, вошел Джек Браун и заявил с порога:
– Тут Крэг Шу топчется, хочет преподобного увидеть. У него какая-то информация. Расскажет только преподобному.
– Подбрось да выбрось, нам только Дракончика не хватало. Зови.

* * *

Крэг Шу, по прозвищу Дракончик, младший брат из троицы братьев Шу, известных на весь Большой Исток своим огненным характером, топтался на пороге, словно маленький мальчик перед кабинетом стоматолога. И страшно до дрожи в коленках, но выбора нет.
– Ты что-то хотел мне сказать? – поторопил я парня.
А то так и будем сидеть до вечера и ждать, пока застенчивый мальчик разродится. Раньше за ним такой стеснительности не замечалось.
– Если тетушка Пиу будет говорить, что я положил к ней под дверь ведро с селедочными головами, то прошу отметить в протоколе, я ни при чем. Эта полоумная старуха меня преследует. Шагу не дает сделать, чтобы не оглянуться.
– Ты за этим пришел? – рассердился я.
Времени в обрез, а тут еще Дракончик решил на жизнь тяжелую пожаловаться.
– Зачем же так? Разве бы я стал вас, преподобный, по таким пустякам беспокоить. Я тут девушку на улице видел…
– Эка невидаль, девушка на улице, – перебил раздраженно Джек Браун. – Дракончик, ты совсем с ума сошел? Пришел к нам жаловаться, что тебя девушки не любят?
– Простите, преподобный, если вам не интересно, то я могу и не говорить. Но я пришел, потому что это мой долг, – обиделся Крэг Шу.
– Говори, Дракончик, никого не стесняйся. Если кто тебя перебьет, заставлю проповеди весь день слушать, чтобы неповадно было, – пригрозил я Джеку Брауну.
Тот состроил грозное лицо, но промолчал.
Ник Красавчег взирал на нашу пикировку с насмешливой улыбкой.
– Девушку я видел, не просто девушку, которых на Большом Истоке, как в цветнике. Тут другая девушка, та, что несколько месяцев назад по району с большим чемоданом таскалась. Еще помнится, тогда вокруг нее шум поднялся.
Крэг Шу умолк, а у меня на душе поднялся изрядный переполох. Как это возможно? Рита Мотылек надежно спрятана в Доме Покоя. Не может она по улицам как ни в чем не бывало гулять.
Судя по искаженному в гримасе задумчивому лицу Ника Красавчега, он испытывал те же чувства, что и я.
– Подбрось да выбрось, ты в этом уверен? – уточнил я.
– Как и в том, что я не подбрасывал селедочные головы этой взбалмошной тетке. Может ей кто-нибудь объяснить, что я тут ни при чем? Она давеча пообещала Сэму Доходяге, что доберется до меня и за все расплатится сполна.
– Успокойся, Дракончик. Мы разберемся. Тетушка Пиу тебя больше не побеспокоит. Можешь идти домой, – попытался урезонить Крэга Шу Джек Браун.
– Вы мне обещаете? – посмотрел преданными глазами на кентавра Дракончик.
Джек Браун важно кивнул, приобнял Дракончика за плечи и вывел из кабинета.
– Рита Мотылек на свободу выбралась, а мы сидим и в ус не дуем. Как же это возможно? – возмутился Ник Красавчег.
– Надо срочно ехать в Дом Покоя. Только там мы проясним, пригрезилось Дракончику или он правда видел нашу ходячую катастрофу, – предложил я.
Красавчег схватил шляпу и бросился на выход.

* * *

Дом Покоя находился на окраине города в районе под названием Малый Шорох. Название район получил благодаря дурной репутации. Здесь в самом начале создания города собирались недовольные положением дел, те, кто не хотел мириться с тем, что их загоняют в резервацию только потому, что у них есть талант, а у всего остального человечества нет. Стихийные митинги, демонстрации, нередко перераставшие в погромы, здесь возникали чуть ли не каждый день. В желании взять ситуацию под контроль шериф Большого Истока Джон Одноглазый даже выстроил кирпичную стену, отделявшую Малый Шорох от остального города. Получилась резервация внутри резервации.
Некоторое время сюда ссылали всех вольнодумцев, бунтарей и просто психов-одиночек. Шло время, народ поуспокоился, смирился с судьбой и даже научился получать удовольствие и выгоду от сложившегося положения.
Джон Одноглазый вышел в отставку, ныне он держит теплицы с огурцами на Малом Шорохе и присматривает за Домом Покоя.
От кирпичной стены остались только два столба, стоящие по сторонам от главной дороги, ведущей на район. Каждый раз, проезжая мимо них, я вспоминал о том, как впервые ступил на землю Большого Истока.
Я тогда был молодым, впечатлительным, с горящим сердцем. Считал, что мне все подвластно, и мир создан для моего удовольствия. Неудивительно, что очень быстро я оказался на Малом Шорохе. Прошло много времени, прежде чем я смирился с положением дел. Одно дело открыть в себе талант, другое – принять свое предназначение.
Джон Одноглазый, высокий массивный старик с пиратской повязкой на глазу, встречал нас на пороге Дома Покоя. Серое неприметное двухэтажное здание с окнами, закрытыми ставнями, напоминало заброшенную школу. Здесь содержались в состоянии вечного беспробудного сна самые опасные, неконтролируемые альтеры. Безумные психопаты, возомнившие себя повелителями мира, властолюбцы и маньяки-убийцы, все те, кого мы не смогли спасти от самого себя, кого мы не могли выслать за пределы Большого Истока, но и жить с ними не можем.
– Приветствую тебя, Джон. Подбрось да выбрось, мне это только кажется, или ты малость раздобрел на своих плантациях?
– С тех пор как ты заделался святошей, Крейн, шутки твои стали дурно пахнуть, – протянул руку Джон.
Мы обменялись рукопожатиями.
– Рассказывай, как тут у вас, на Шорохе? Что слышно? Чем живете?
Вроде мы жили в одном городе, но жители Шороха держались наособицу. Всем своим видом, поведением, образом жизни старались показать, что они особенные, другие, не похожие на обычных альтеров, что именно они настоящие бунтари, истинные обладатели тайных знаний, талантов будущего, носители ДНК Творца Вселенной. Только с каждым годом жителей Шороха становилось все меньше и меньше. Разочаровавшись в себе, они покидали свои насиженные квартиры, уходили на Большой Исток и сливались с обычными альтерами. Ведь чудачить лучше вместе со всеми, чем держаться отшельниками в резервации.
– Подумываем организовать референдум и добиваться автономии от Истока, – сообщил Джон.
– Шутить изволите? – поинтересовался Ник Красавчег.
– Это смотря с какой стороны подойти. Если с вашей, то думайте, что шутим. Если с нашей, то вполне себе серьезно. Мы еще с вас будем денег требовать, аренду за использование Дома Покоя, а то как выпустим всех, мало не покажется.
– Так Упокоенные первым делом за вас же примутся, а уж потом до Истока доберутся, – удивился я.
– Не важно. Главное – свобода всех свобод. Независимость от независимости, – гордо заявил Джон Одноглазый.
Большей глупости мне не доводилось слышать, но я промолчал. Каждый волен сходить с ума как ему хочется и когда хочется. Кто мы такие, чтобы мешать. Пусть автономятся, сколько им надо. Вселенная быстро пришпорит норовистого скакуна и заставить плясать под свою дудку. В этом я уже неоднократно убеждался.
– Ладно. Кончай пропаганду. Пойдем, покажешь Мотылька. Надо убедиться, что все в порядке. И она не сбежала, – сказал Ник Красавчег.
– У вас там на Истоке что, совсем голову напекло? Как же она убежать может, если спит вечным сном, – удивился Джон.
– А может, ее кто-нибудь разбудил? – предположил я.
– Зачем? – снова удивился Джон.
– А чтобы нас подразнить да свободы для Шороха добиться. Может, это провокация ваших бунтарей?
– Крейн, ты за кого нас держишь, мы, конечно, дерзкие, но все же не идиоты.
– Ты уверен? А справку предъявить можешь?
Одноглазый не нашел что ответить.
– Вот когда будет у тебя на руках справка, что не идиоты, тогда и говори громко, а сейчас лучше помолчать да проверить.
Джон больше ничего не сказал, отвернулся и принялся возиться с замком.
Над Малым Шорохом на бреющем полете пролетели Зеленый и Злой, ожесточенно о чем-то споря. Опять решили вечеринку на берегу реки устроить. Жди беды. Сначала зальются «Протокой № 3» по самую завязку, а потом куролесить начнут. Надо сообщить в отделение, чтобы отправили группу кентавров патрулировать побережье. Похоже, эта идея пришла и Красавчегу, он достал трубку и набрал номер Джека Брауна.
Одноглазый закончил возиться с замком и открыл дубовую дверь, обитую железом. Первыми пропустил нас внутрь. Мы оказались в сумерках парадной, и у меня появилась мысль: а что если он сейчас закроет за нами дверь да запрет на замок? Так и будем сидеть в Доме Покоя до скончания вечности. И с чего это у меня такая подозрительность? Как бы паранойя не развилась. Во всем Одноглазый виноват, нарассказывал всякого про автономию и референдум, вот и мерещится. Хотя эти чудики с Малого Шороха могут и не такое учудить, решат, что мы угроза для их независимости, да и запрут нас с шерифом.
Но Одноглазый щелкнул выключателем, и в коридоре зажегся свет.
– Пойдемте, и вы убедитесь, что я свое дело знаю. У меня полный порядок. Комар носа не подточит. Муха мимо не пролетит, – ворчал Джон, возясь с замком на дверях в подвал.
На первом и втором этаже Дома Покоя содержались в камерах-глушилках пациенты средней степени опасности с малыми сроками. Те же, кто представлял наибольшую опасность, были заперты в подвале. Так надежнее. Всего в Доме Покоя содержалось двенадцать Упокоенных. Восемь на поверхности и четверо в подвале.
Наконец и эта дверь поддалась. Одноглазый снял замок, повесил его на стену и первым ступил на лестницу. Включился свет, и мы стали спускаться. Неприятно пахло домом престарелых и малиновым вареньем одновременно.
– Сейчас вы убедитесь. Сейчас вы пожалеете о том, что были так несправедливы, – ворчал Одноглазый.
В подвале мы оказались перед новой дверью, которую тут же отпер Джон. Он вошел в комнату первым и застыл на пороге так, что из-за его широкой старческой спины нам ничего не было видно.
– Этого не может быть! – взревел могучий старик.
Его спина пошла волнами, словно он рыдал, но я ничего не видел.
– Подбрось да выбрось, Одноглазый, что там?
Нам удалось пропихнуть бывшего шерифа внутрь, как застрявшую винную пробку, и мы прорвались в комнату.
То, что так удивило Одноглазого, сразу бросилось в глаза. По центру комнаты стояли четыре кресла. В трех сидели спящие альтеры, а одно пустовало.
Стало быть, Мотыльку все-таки удалось ускользнуть. Но как?
– Это невозможно. Этого просто не может быть.
Одноглазый выглядел ошеломленным. Новость буквально подкосила его, и он опустился на ковер перед креслами Упокоенных. – Куда девушку дел, старый черт? – возмутился Ник Красавчег. – Тебе доверили ответственное задание, сторожить особо опасных преступников, а ты одного профукал? Может, в карты проиграл? Или на органы продал темным дельцам?
– Никому я никого не продавал. И карты не люблю.
Старик попытался подняться, но ноги плохо держали его. Я протянул руку и помог ему встать.
– Тогда где Упокоенная Мотылек? Куда ты ее дел? – возмущался Ник Красавчег.
– Я не знаю. Я ничего не понимаю.
Было видно, что Одноглазый не врет. Он пребывал в растерянности. Не понимал ничего, отказывался верить в реальность окружающего мира.
– Здесь нам больше делать нечего. Пойдем, поговорим в более приятной обстановке.
Один из Упокоенных дернулся во сне и заскулил, тихо и тонко. Видно, приснилось что-то.
Мы покинули комнату. Одноглазый тщательно запер за собой дверь в комнату с Упокоенными, потом дверь в подвал и, наконец, навесил амбарный замок на входную дверь в Дом Покоя.
– Что теперь? Меня под суд? И к этим? – кивнул он на дом, где содержались его подопечные.
– Пошли, промочим горло. И ты все расскажешь, что, где и как. А там думать будем. Никто тебя не обвиняет в халатности, – я выразительно посмотрел на Красавчега.
Тот состроил страшное лицо, но промолчал.

* * *

Бар «Зонтик Пришельца» находился всего в двух кварталах от Дома Покоя. Я здесь никогда не был, но название, признаться, заинтриговало. Над входом висела вывеска – большой раскрытый зонт, перевернутый ручкой вверх, а в нем словно в лодке сидел яйцеголовый серый пришелец с большими черными глазами. У художника с фантазией полный порядок, ничего нельзя возразить.
Помещение бара было оформлено в том же духе – сплошные зонтики и пришельцы. Никуда от них не деться. Мы заняли место в самом дальнем углу, заказали по кружке пива и не откладывая дело в долгий ящик приступили к расспросам единственного свидетеля и подозреваемого.
Я Одноглазого не подозревал, а Красавчег был полностью убежден, что именно он выпустил Мотылька на волю. Я вот не видел выгоду Одноглазого. Зачем ему Упокоенного отпускать? Что он от этого выигрывал? Кроме потраченных нервов, вороха проблем и ночных кошмаров, ничего. Да еще и работу теперь может потерять. Какой ему прок так рисковать? Красавчег же, напротив, даже не рассматривал других кандидатов в преступники. Рубил по живому.
– Где Мотылек? Когда ты ее выпустил? Куда она ушла?
– Да не знаю я. Не выпускал никого. Я уже десять лет как Дом Покоя сторожу. Никогда никаких нареканий. У меня теплицы. У меня огурцы. Мне есть что терять.
Одноглазый был жутко расстроен и говорил искренне.
Перед нами поставили пиво с зонтиками, выглядывающими из пены. Я вытащил зонтик, бросил его на стол и сделал первый глоток. Надо успокоиться, все взвесить и решить, что и как.
Тут зазвонил телефон у Красавчега. Он принял вызов, долго слушал молча, разъединился и сообщил:
– У нас новое тело. Девушка. Задушена.
– Карма? – замерло сердце в предчувствии ответа.
– Нет.
От сердца отлегло. Мир снова стал прекрасен.
– Джек Браун отправился на вызов. Так что мы пока не нужны, – закончил мысль Красавчег.
Я сделал второй глоток и вернулся к допросу Одноглазого.
– У кого еще есть ключи от Дома Покоя?
– Только у меня. Ни у кого больше.
– Где обычно ты их хранишь?
– Дома в сейфе. Почти всегда они там лежат.
– Кто имеет доступ к сейфу, кроме тебя?
– Никто больше. Что вы крутите вокруг да около? Вы меня в чем-то подозреваете?
Одноглазый выглядел возмущенно.
– Не подозреваем. А знаем, что это ты Мотылька на волю выпустил. Только вопрос: зачем? – атаковал Ник Красавчег.
– Да не делал я ничего такого. Не шейте то, что плохо лежит, – возражал Одноглазый.
– А к тебе никто в последнее время не наведывался неожиданно в гости? Может, ты видел что-нибудь подозрительное? – пришла интересная мысль, которую я тут же озвучил.
– Да. Несколько дней назад. Девушка из вашего участка. Карма, кажется, зовут. Она хотела личные дела посмотреть нескольких Упокоенных. Что-то у нее там не клеилось, я не вдавался в подробности. Я ей показал дела. Она ходила в Дом Покоя. Я двери отпирал. Точно, точно. И как я раньше об этом не вспомнил.
Одноглазый обрадовался, будто получил в подарок на день рождения гоночный автомобиль.
Красавчег напрягся, словно собирался поднять штангу в полтонны весом. А я задумался, зачем Карме понадобилось отпускать на волю Мотылька и что вообще все это значит.

* * *

Распрощавшись с Одноглазым Джоном, мы покинули Малый Шорох. Возвращались в город в задумчивом настроении. Ник крутил руль красного Бьюика Роудмастера 1954 года выпуска, сосредоточенно наблюдал за дорогой и молчал. Всю дорогу молчал. Я не мешал ему наслаждаться молчанием. Я думал о том, в какой ситуации мы оказались.
По городу гуляет маньяк-убийца и без видимых причин душит женщин. Следов и свидетелей не оставляет. Никто его не видел. Никто ничего не может сказать. Тем временем пропала Карма. На явки и позывные не отзывается, на работу не вышла, на квартире и в привычных местах ее нет. Мы узнали, что она наведалась в Дом Покоя и по какой-то причине выпустила Риту Мотылька, опасную во всех отношениях девушку, своеобразное кривое зеркало. Мотылек обладала талантом обращать таланты альтеров против них самих. Она изрядно успела почудить на Большом Истоке сразу по прибытии и даже чуть не вывернула меня наизнанку. Нам с трудом удалось ее изловить и нейтрализовать. Она не контролировала свой талант. В сущности, девушка добрая, она боялась насилия над собой и в каждом мужчине видела потенциальную опасность, поэтому и нападала. Вероятно, когда-то она пострадала, после чего у нее появился комплекс, разросшийся в фобию и в психическое отклонение. Отсюда вопрос. Зачем Рита Мотылек потребовалась Карме? Никогда раньше Карма не была замечена в безрассудстве. Все, что она делала, подчинялось строгой логике и букве закона. И вот теперь такой выкрутас. Я склонялся к тому, что все эти события были связаны воедино. Маньяк-душитель, пропажа Кармы, освобождение Мотылька. Осталось понять, чего ждать дальше. И как с этим жить.
За этими невеселыми мыслями я не заметил, как оказался перед дверями полицейского управления.
– У нас совсем все не хорошо, – поделился переживаниями Джек Браун на пороге кабинета шерифа.
– Что случилось? – устало спросил Ник Красавчег.
У него не было сил на гримасы, поэтому он просто улыбнулся. Получилось жутко.
– Перевертыши взбунтовались, – выдохнул новость Джек Браун.
– Подбрось да выбрось, как так получилось?
– На Кленовой аллее устроили большую сходку по случаю грядущего полнолуния. Все до единого обратились кто во что горазд, теперь бастуют почем зря.
– Какие требования? – уточнил Ник.
– Свободу попугаю. Каждому носорогу по рогу. Цитирую дословно, потому что осознать этот бред и привести в сознание у нас не получилось.
– Что за чушь? – удивился я.
– Тут еще десять страниц подобной глупости. Можете изучить, если заняться больше нечем, – протянул папку с бумагами Джек Браун.
– Какие наши действия? – спросил Ник Красавчег.
– Отправил туда всех свободных кентавров. Пока проходит мирная демонстрация, но если все и дальше так пойдет, начнется стихийный бунт, боюсь, не хватит людей.
– Отчет по дороге почитаем. Поехали, глянем, что там происходит, – предложил я.
Ник Красавчег нахмурился. За спиной Джека Брауна находился кабинет шерифа, уютное кресло, прекрасный односолодовый виски и ароматные сигары. Все то, о чем он мечтал по дороге в участок. Перспектива тащиться на Кленовую аллею шерифа совсем не вдохновляла. Но выбора не было.
Уже в машине он заявил:
– Если до конца дня в городе еще что-то стрясется, то я немедленно подам в отставку.
Это он, конечно, погорячился. Он же не знал, что к концу дня Большой Исток полностью и окончательно сойдет с ума, а утренние проблемы начнут казаться легким недоразумением. На сон времени не останется, а о бутылке виски можно будет забыть до конца времен.

* * *

Кленовая аллея напоминала встревоженный улей. Каких только животных тут не было. Чистый зоопарк на свободе. Львы и гиены, тигры и волки, собаки и кошки, пантеры и обезьяны, слоны и носороги, и даже парочка жирафов заблудилась. Я никогда и не подозревал, что на Большом Истоке столько перевертышей, да еще таких экзотических. Я еще могу понять, как человек в волка обращается или во льва, но из какого альтера может вырасти целый жираф? Где он тут поместиться может? Вот загадка из загадок. Но когда я увидел мамонта, появившегося из-за угла с Тисовой улицы в обнимку с тираннозавром, тут никакой возглас «подбрось да выбрось» не мог отразить всю степень моего изумления.
Не только я выглядел ошарашенным, Ник Красавчег застыл на месте, забыв выключить двигатель авто. Его глаза выпучились, как у донного краба, того и гляди выпрыгнут из орбит и закачаются на ниточках, а щеки надувались и опускались, словно он не мог надышаться. Джек Браун выглядел невозмутимо. Его вообще трудно пронять. Сомневаюсь, что он способен удивляться.
Поражало не только количество перевертышей, принявших животную форму, но и транспаранты, которые они держали в лапах.

«ОТСТАВКУ ЛЫСОЙ СВОЛОЧИ» 

«ЛАПЫ ПРОЧЬ ОТ СТРАНЫ СОВЕТОВ» 

«СВОБОДУ АНДЖЕЛЕ ДЭВИС» 

«НОСОРОГИ ТОЖЕ ЛЮДИ. КАЖДОМУ ЧЕЛОВЕКУ ПО НОСОРОГУ» 

«ВСЕМ ПО ИЗБИРАТЕЛЬНОМУ ПРАВУ. И ИЗБИРАТЕЛЬНЫМ ПРАВОМ ПО ВСЕМ» 

«ЗАПРЕТИТЬ ХРЮКАНЬЕ В ОБЩЕСТВЕННЫХ МЕСТАХ» 

«ГЭНДАЛЬФА В ПРЕЗИДЕНТЫ» 

«МАРТЫШКИНОМУ ТРУДУ ДОСТОЙНУЮ ОПЛАТУ» 

«ПРИХОДИ НА ОГОРОД. ТАМ ТЕБЯ МОРКОВКА ЖДЕТ» 

«УДАРИМ АВТОПРОБЕГОМ ПО БЕЗРАБОТИЦЕ И РАЗГИЛЬДЯЙСТВУ» 

«РУКИ ПРОЧЬ ОТ ПОПУГАЕВ» 

Плакатов было великое множество, и все они поражали абсурдностью.
– Они рехнулись тут все? – тихо-тихо сказал Ник Красавчег.
Даже непонятно было, вопрос это или утверждение.
– Боюсь, однозначного ответа нет, – заявил Джек Браун.
Словно в подтверждение его слов на капот авто села большая зеленая птица явно попугайского вида и стала долбить кривым клювом по стеклу.
– У них есть лидер? С кем можно вести переговоры? – спросил я.
– Если вон те две пьяные гиены сойдут за лидера, то в принципе да. Есть. По крайней мере, они еще полчаса назад кричали, что всю ответственность берут на себя, они тут, мол, главные и пиццу нести только им, остальные не заслужили, – ответил Джек Браун.
– Попробуем поговорить. Только, Ник, умоляю, молчи. Из тебя переговорщик, как из козла молоко. Пучь глаза, надувай щеки, в общем, будь самим собой. Я попробую все уладить.
– Обижаешь, Крейн. Дурдом – это по твоей части. Когда я вижу буйного психа, мне хочется его пристрелить.
Внезапно в машине ожила рация:
– Внимание. Внимание. Всем постам и патрульным машинам. Осторожно, воздух. На юге города, в районе больницы, обнаружены два опознанных летающих объекта. ОЛО представляют из себя в стельку пьяных Злого и Зеленого. Они летают над городом и мочатся на прохожих. Жителям районов Подсолнухи, Красное село, Чистая дача и Арбузный советуем воздержаться от посещения улиц. А если вы все-таки собрались погулять, не забудьте прихватить зонтик. Спасибо за внимание.
– Это что сейчас было? – оторопел Ник Красавчег.
Зеленый попугай продолбил в лобовом стекле дыру и застрял. Но он не вызывал никаких эмоций.
– Кажется, нам грозит конец света, – скромно предположил я.
– Не то слово, преподобный. Боюсь, вы недооцениваете масштаб бедствия, – поделился своими опасениями Джек Браун.
Ник Красавчег рванул трубку рации и выпалил в эфир:
– Внимание. Внимание. Всем. Это шериф. Немедленно все свободные кентавры в воздух. Снимите этих придурков на землю. Кто-нибудь, объясните им, что если захотелось поссать, это не обязательно делать на чьи-то головы. Для таких дел есть унитазы. А если они станут возражать, то я их заставлю выучить азы уринотерапии и пройти практические курсы.
Ник вернул трубку рации на место и устало заявил:
– Кажется, этот день меня доконает. Пойдем объясним гиенам, что всем пора баиньки.
Настала моя пора тяжело вздыхать. Зеленый и Злой сделали свое черное дело, вывели Красавчега из себя. Теперь его ничто не удержит, и он выскажет этому зоопарку на выгуле все, что он о них думает, а это не есть хорошо. Это есть очень плохо. Так что лучше это вообще не есть.
Гиены вели себя как подростки с косячками, переглядывались друг с другом и глупо хихикали. Я попытался узнать, какие у них требования, на что получил ответ:
– Преподобный, ты что, читать не умеешь? Тут все написано.
Ник Красавчег побагровел, но все же сдержался.
– Читать я умею. Но переводить с языка бреда на нормальный человеческий не научился. Что вы хотите?
– Мы больше не хотим сдерживать свою сущность. Мы гиены, а не люди. Вон тот – жираф. Среди нас есть даже одна табуретка. Мы заслуживаем, чтобы с нами обращались так, как мы заслуживаем. Чтобы наши права уважались и соблюдались. Так что извольте получить и расписаться. Пока мы не увидим на ваших лицах уважения, мы не разойдемся.
В знак одобрения речи своих духовных лидеров слон поднял вверх хобот и протрубил так, что в соседних домах полопались стекла на окнах.
– Слышь, ты, гиена серая, противная, о каких правах ты тут лаешь. Ты жил как человек среди нас. И никто тебя не обижал. Обращался в кого хотел, когда душа желала, а теперь снял трусы, отрастил шерсть и думаешь, все тебе можно? – выпалил Ник Красавчег.
Гиенам его слова не понравились. Они рассердились и стали возмущенно лаять.
– Мы подумаем, что можем сделать для вас, – поспешил я увести подальше от перевертышей шерифа.
Красавчег отказывался идти. Он хотел поставить на место «зарвавшихся ублюдков» и не намерен был прощать им «гнусного хамства». Пришлось прибегнуть к помощи Джека Брауна. Он парень сильный. Кого хочет уговорит. Правда, в данном случае он просто взвалил Красавчега на спину и вынес из опасной зоны, подальше от разъяренного зверинца.
– Что будем делать? Какие предложения? – спросил Джек Браун, когда мы отъехали на безопасное расстояние от Кленовой аллеи.
Машину вел я. Пускать за руль Красавчега в таком состоянии – чистой воды самоубийство. Только ужасно раздражал зеленый попугай, торчащий из лобового стекла.
– Выставить оцепление вокруг Кленовой аллеи. Никого туда не пускать. И не выпускать. Снарядить кентавров дротиками со снотворным. Запросить снаряжение в ближайшем зоопарке. И будем думать. Тут с кондачка не разобраться. Что-то должно было произойти, чтобы мирные перевертыши вдруг взбунтовались. Надо найти причину и устранить, тогда все само рассосется, – предложил я.
Джек Браун тут же стал звонить нужным людям и отдавать распоряжения.
– Ты как, успокоился? – спросил я Красавчега.
– Немного. Но если увижу поблизости хоть одну гиену, могу сорваться. И тогда жди беды, – честно признался Красавчег.

* * *

На пороге полицейского участка нас встретил дежурный кентавр, на нагрудной пластине справа под пятиконечной звездой читалось имя: Сэм Буревестник. Он отдал честь и доложил:
– Шериф, только что поступил вызов. Беспорядки в школе.
– Что за беспорядки? – спросил Джек Браун. – Магистр надежно держит школу в своих руках.
– Не могу знать. Но есть предположение, что именно в этом и заключается соль проблемы, – отрапортовал Буревестник.
– Сэм, вы едете с нами, – приказал Ник. – Надеюсь, это когда-нибудь кончится.
– Мы должны справиться с бардаком своими силами. В том случае, если не удастся прекратить беспорядки в течение суток, это попадет к инквизиторам, – напомнил я.
Мы загрузились в авто и отправились в сторону городской школы.
Первое, что бросилось в глаза на подъезде к школьному зданию – огромная плешь, расползающаяся вокруг спортивной площадки.
– Думаю, что Плакса опять сбежала, – поделился я догадкой.
– Вижу. Все выходит из-под контроля, и мне это не нравится, – пробурчал Красавчег.
Он опять сидел за рулем и сильно нервничал. Привычный городской уклад рушился на глазах как карточный домик, а мы не знали, как остановить процесс.
Оставив машину возле крыльца, мы вошли в школу. Тишина обступила нас со всех сторон, странная, нехарактерная для этого места. Кентавры стояли в оцеплении молча, ничего не предпринимали, даже не шептались, не обменивались последними сплетнями. Они больше походили на статуи кентавров, чем на живых людей.
– Что происходит? – спросил я.
Джек Браун отправил Сэма Буревестника узнать соль проблемы и через минуту уже докладывал:
– Борис Магистр собрал всех учеников и учителей школы в актовом зале. Озвученная причина – предстоящий выпускной тест. Но вот уже три часа он читает лекцию обо всем на свете. Весь педагогический состав и ученики школы оказались в заложниках. Они не могут вырваться из актового зала. Как мы знаем, талант Магистра – прирожденный учитель. И этим талантом он умудряется сдерживать возмущение и недовольство остальных людей. Он полностью подчинил их своей воле. Лишь некоторым удалось бежать.
– Плаксе, – перебил Брауна догадкой Красавчег.
– Именно. И еще Сэм Вселенная куда-то пропал. В целом же ситуация стабильная. Правда, с четверть часа назад один из учителей вызвал скорую для себя и двух учеников. Причина госпитализации – крайнее истощение вследствие чрезмерной учебной нагрузки.
– Подбрось да выбрось, заучились до обморока. Надо срочно остановить Магистра, пока он нам всех детей не угробил, – заявил я.
– Что предлагаешь? – спросил Красавчег.
– Брать быка за рога, и грудью на амбразуру.
– Позвольте заметить, у нас тут нет амбразуры, и быков не водится. Можно, конечно, привезти с ближайшей фермы, но… – встрял в разговор Сэм Буревестник.
– Молчать! – приказал Джек Браун.
Буревестник умолк, но было видно, что он крайне недоволен таким положением дел.
– Приготовьте кареты скорой помощи. Пусть дежурят на крайний случай. Кентавров выставить по периметру актового зала. Внутрь пойду я один.
Красавчег хотел мне что-то возразить, но я не дал ему такой возможности.
– Если уж кто и сможет переболтать старика Магистра, то это я. Хорошо бы Тони Палача подключить.
– Он на ответственном задании. Блокирует все попытки Зифа Вертолета и Арти Смельчака совершить дерзкий побег из полицейского участка, – доложил Джек Браун.
– А без него обойтись не могут? – уточнил Красавчег.
– Боюсь, что нет. Вертолету удалось уже уговорить каменные стены расступиться, когда вмешался Палач и блокировал его таланты. Так что, если хватка ослабнет, Конюшня обрушится, что нежелательно, – ответил Джек Браун.
– Тогда выхода нет. Я иду один.
В кармане зазвонил телефон. Я достал трубку и увидел на экране имя входящего вызова. Меня искала Карма. Нашлась все-таки. Решила выйти из подполья. Я не стал афишировать эту новость, поднял руку, показывая, что звонок очень важен, и отошел в сторону, где нам никто не мог помешать.
– Слушаю внимательно, – сказал я, приняв вызов.
– Крейн, слава богу, я дозвонилась. Мне очень нужна твоя помощь, – послышался встревоженный голос Кармы.
– Ты куда пропала? И о чем ты думала, когда позволила Мотыльку сбежать из Дома Покоя?
– Ты уже и об этом знаешь, преподобный? – удивилась она. – Что ж, тем лучше. Я все объясню, когда будет поспокойнее. Сейчас нет времени. Мы с Ритой вышли на след маньяка-душителя. Я знаю, кто он и где сейчас находится. Надо брать мерзавца с поличным, пока он себе новую жертву не нашел.
– Карма, дорогая, ты доктор, а поиск маньяков, душителей и прочих отщепенцев – дело полиции. Ты занимаешься не своим делом.
– Сейчас это не важно. Когда я осматривала тело первой жертвы, я заметила одну особенность. Она четко указывала на возможного преступника. Вас никого не было. Времени в обрез. Я пыталась связаться с Красавчегом, но не получилось. Тогда я решила действовать сама.
– И первым делом ты похитила Мотылька?
– Она нужна мне для того, чтобы нейтрализовать душителя. И у меня не было другого выхода.
– Карма, Рита Мотылек очень опасна, – попытался я воззвать к голосу разума.
– Последние несколько недель я занималась изучением ее дела. Дом Покоя находится под моим медицинским контролем после того, как Катя Кондуктор ушла на пенсию. И я нашла способ научить Риту управлять своим талантом. И отличать реальную опасность от мнимой. У нас мало времени. Приезжайте срочно. Я жду вас в Песках.
– Ты не представляешь, что творится в городе. Постараемся приехать как можно скорее. Тут у нас Борю Магистра заклинило.
– Я очень четко представляю себе, что происходит в городе. Напротив меня в парке Мореплавателей метаморфы устроили нудистский пляж. А это, я тебе скажу, отвратное зрелище.
Карма разорвала соединение, и я остался наедине со своей фантазией. Признаться честно, голые метаморфы меня совсем не вдохновляли.
– Что у нас опять стряслось? – спросил встревоженный Красавчег.
– Карма нашлась, – ответил я.
– Хоть что-то радостное, – оценил Ник.
– И метаморфы устроили день всеобщего заголения.
– Вот же черт!

* * *

Не знаю, что нашло на Бориса Магистра, но выглядел он неважнецки. С кафедры, как какой-то профсоюзный агитатор, он увлеченно докладывал о зарождении вселенной. При этом рассказывал все известные теории. Начал, как потом рассказали очевидцы, с капустного происхождения, теории аиста, но когда я переступил порог актового зала, он уже перешел к теории Большого взрыва. Осунувшееся лицо, усы повисли помидорными плетями, глаза глубоко запали, руки мелко подрагивали, словно в похмельном приступе, но ничто не могло удержать учителя от исполнения его великой миссии – учить.
Аудитория выглядела ничуть не лучше. За три с лишним часа Магистр успел утомить самых отчаянных заучек. Люди грезили, как они вырвутся из лектория и расползутся по домам зализывать душевные раны, но не могли сдвинуться с места. Когда я вошел, Магистр посмотрел на меня с такой болью. Его глаза молили о пощаде. Он верил, что я спасу его и смогу прекратить педагогический кошмар, разворачивающийся у всех на глазах.
– Уважаемый учитель, я вижу, какой грандиозный проект ты замыслил, но позволь напомнить тебе, что вокруг находится большое количество учителей, которые так же готовы и тоже хотят учить. Но ты не даешь им возможности реализовывать себя, – начал я успокоительную речь. Я говорил, не особо вдумываясь в смысл своих слов. Я позволил речи плавно течь, обволакивая всех в аудитории, включая Борю Магистра. Он усиленно пытался сопротивляться, но я не позволил ему и слова вставить. Я разрывал все связи, которые Магистр установил с аудиторией, постепенно выводил людей из состояния подчинения, даруя им прежнюю свободу. Одновременно с этим я успокаивал Магистра, выводил его из странного состояния гипертрофированной активности. Мне удалось его успокоить и заставить на время позабыть о таланте и призвании.
Я не знаю, что я говорил. Да это и не важно. Я позволил своему таланту раскрыться в полной мере. Я взглянул особым взглядом в сущность Магистра, увидел корень проблемы и постарался его ликвидировать. Надо признаться, я был в ударе. Чувствовал, как сила переполняла меня. Особая сила, которая имелась только у альтеров. У обычников каналы поступления этой энергии наглухо перекрыты. У Магистра каналы альтера открыты нараспашку, и в них вливалась бурным потоком первозданная энергия. Чтобы не сгореть в огне своего таланта, он вынужден был идти учить других. Я отрегулировал его суть и разорвал связь.
Работа с Магистром заняла у меня не более получаса. Когда я закончил, в актовый зал хлынули кентавры и врачи. Они принялись оказывать первую помощь пострадавшим. Я чувствовал себя эмоционально выжатым, но меня ждала Карма, поэтому на отдых и восстановление не было времени.
Я поймал благодарный взгляд Бори Магистра. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и блаженно улыбался. Подбрось да выбрось, нам удалось предотвратить катастрофу. Но сколько таких катастроф ждет нас сегодня на улицах Большого Истока, вот в чем вопрос.

* * *

– Душитель сидит дома. Пьет чай с пожилой мамой. И в ближайшие полчаса никуда не тронется, – доложила Карма, указывая на окна первого этажа соседнего дома.
Позади нас разворачивалось душераздирающее зрелище, достойное стать основной фильма ужасов. Группа из нескольких десятков метаморфов развалилась в голом виде на поляне городского парка и активно предавалась плотским утехам. Меняя форму и очертания, метаморфы напоминали огромное жирное аморфное пятно, обтянутое кожей, которое все время находилось в движении, принимая причудливые абстрактные формы.
Шериф отрядил Джека Брауна и Сэма Буревестника решать проблему. Они заручились поддержкой двух отрядов кентавров и взяли поляну в оцепление, но на большее не решились. Лишь разгоняли зевак и следили, чтобы метаморфам никто не мешал.
– Откуда столько подробностей? – удивился Красавчег.
– Мы уже сутки за ним следим, – раздраженно сообщила Карма.
Слово «мы» напомнило мне о существовании опасного альтера, который еще недавно находился в Доме Покоя и освобождение которого не рассматривалось даже в самых смелых планах. Сейчас ничто не выдавало в хрупкой красивой женщине, сидящей на парковой скамейке, опасного Мотылька, устроившего на Большом Истоке настоящую охоту на мужчин.
– Что нам известно? – спросил я.
– Душителем является Антон Балагур, городской уборщик. В его ведении как раз находится район, где были найдены все тела.
– Почему ты решила, что это он?
– У Балагура очень редкая и, как кажется, бесполезная особенность: он не оставляет после себя никаких следов и мусора. Не человек, а тень самого себя.
– А Балагуром его за что прозвали? – уточнил я.
– Веселый он. Душа компании. Люди его обожают. На все вечеринки и тусовки приглашают. А еще он в клубе «Дикие кошки» ведет музыкально-сатирические вечера, выступает с собственными историями.
– И как же такой человек опустился до душителя? Что его сподвигло?
– Мне кажется, девушки, которых выбрал, производили слишком много мусора. Посудите сами. Одна менеджер по продажам наружной рекламы.
Карма загнула большой палец на правой руке.
– А у нас что, наружная реклама есть? – удивился Красавчег.
– Представь себе, есть, – ответил я.
– Вторая жертва – начинающая поэтесса. Ни одного стихотворения еще не закончила, зато очень много набросков и черновиков.
Указательный палец оказался загнут.
– Третья жертва, и последняя на сегодняшний день, музыкальный критик. Сотрудничала с популярным журналом с Большой земли «Звуки ФУ». Ее очень не любили авторы-исполнители и рок-звезды. И все эти три женщины, по мнению Балагура, производили очень много ненужных вещей. Вот он с ними и расправился.
– Почему ты думаешь, что это он? – уточнил я.
– Когда я осматривала первое тело, обнаружила отпечатки пальцев на шее жертвы. Только эти отпечатки пальцев имели контуры, но никаких характерных индивидуальных папиллярных линий. Они вообще отсутствовали. Вместо них силуэт пальца. Я пробила отпечатки по картотеке и вышла на Балагура.
– А Риту зачем вытащила? – спросил недовольно Красавчег.
– Параллельно я занималась ее делом, вот и решила совместить приятное с полезным. Помочь девочке избавиться от ее фобий.
– Каким образом? – настал мой черед удивляться.
– Найти им применение. Рита может направить свои таланты не на борьбу с мнимыми обидчиками, а на устранение реальной угрозы. Она могла бы сотрудничать с полицией и помогать нам ловить особо опасных преступников – таких, как Балагур.
– Хорошая идея, – задумался я.
– Попробуем ее в деле? – предложила Карма. – Пусть она поймает Балагура.
– На захват идем вместе. Но девочке шанс дадим, – принял решение Красавчег.

* * *

Взять Балагура без шума и пыли получилось в прямом смысле этого слова. Сперва он сопротивлялся, но когда в дело вступила Рита Мотылек, все стало бессмысленным.
Дверь нам открыла пожилая женщина с красными глазами, по всей видимости, мама Балагура. Мы представились коллегами Антона, и она впустила нас в квартиру. Дальше события развивались стремительно. Но я, Красавчег и Карма отошли на второй план, стали зрителями в пьесе, которая развернулась у нас на глазах.
Балагур предпринял попытку к бегству. Рита загородила ему дорогу. Что она сделала? Как у нее это получается? Она не произнесла ни слова, не сделала лишнего движения. Балагур остановился в двух шагах от нее, побледнел и стал таять.
Я включился в процесс, отвлекая внимание его пожилой матушки. Не дело ей смотреть на то, как обходятся с ее сыном.
Когда Балагур уже достиг предельной степени прозрачности, Рита ослабила хватку и отошла в сторонку, уступая нам место. Джек Браун тут же надел наручники на начавшего приобретать плотность и цвет Балагура и вывел его из квартиры.
Я успокоил старушку, убедил ее в том, что все хорошо и мы забрали ее сына на плановое совещание в управлении городского порядка. После этого мы все вышли из дома Балагура.
– Почему он начал таять? – спросил я.
– Балагур не оставлял после себя мусора. Мотылек обратила его талант против него самого. Он поверил в то, что сам мусор, и стал планомерно вычищать себя из реальности. Мотылек вовремя отступила, оставив нам преступника целым и невредимым, – разъяснила Карма.
Я посмотрел на Риту. Она выглядела невозмутимой и как будто немного сонной, словно объелась валерьянки. Мое особое зрение говорило о том, что она больше не опасна. Мотылек взяла свой талант под контроль, обуздала творческое начало.
– В этом нет ничего удивительного. Я научила ее справляться со своим «я», и теперь она не опасна. Она полностью себя контролирует и может принести пользу Большому Истоку.
– Только под твою ответственность. Дадим ей испытательный срок. Ты станешь ее куратором. Теперь отвечаешь за нее, как за саму себя, – принял я решение, пока мы спускались на улицу.
– Мы справимся, Крейн, – заверила меня Карма.
– Верю в тебя, – я немного подумал и добавил: – И в нее тоже.
– Но у нас есть еще одна проблема. И по сравнению с ней все предыдущие могут показаться детским лепетом, – встревоженно заявила Карма.
– Что опять? – испуганно спросил Красавчег.
– Пропал чемодан Риты.
– Какой такой чемодан?
Ник скорчил гримасу, призванную показать, что он сомневается в умственных способностях Кармы, но вместо этого он стал похож на фотомодель с обложки глянцевого журнала.
– Особый чемодан, с которым Рита прибыла на Большой Исток. Только это и не чемодан вовсе, а кое-что другое.
И я вспомнил большой старый чемодан, с которым Рита появилась у нас. После ее поимки чемодан поместили в хранилище для вещдоков. Мы его даже и не открывали.
– Подумаешь, какой-то облезлый чемодан пропал, – заявил Красавчег, пожав плечами.
Мы вышли на улицу.
– Пропажа чемодана грозит нам большой катастрофой. Мы должны его срочно найти, – заявила Карма. – Поехали в участок, я расскажу все, что знаю.
На поляне в парке Мореплавателей шел ожесточенный бой кентавров с голыми метаморфами, больше напоминающий игру в американский футбол.
Хуже этой катастрофы, казалось, ничего нельзя придумать.
Подбрось да выбрось, как же я ошибался.

Ирина Лазаренко 
Незаменимых есть

– Вы сейчас сказали невероятное. Я не сумел это осознать. Можете повторить?
– Я сказал: «Служба контроля качества работы социальных агентов, отдел мониторинга удаленных отзывов, подразделение непосредственного реагирования, выездной менеджер по работе с клиентами Смирнов».
– А-а, это по поводу того, что я написал вчера в какой- то соцсети, да?
– Во всех, где вы зарегистрированы, Ярослав Павлович. И еще в вашем блоге.
– Слушайте, я это написал не для того, чтобы вы сюда прибежали и…
– Служба контроля проверяет все сигналы клиентов.
– Вы могли бы связаться со мной через какой-нибудь мессенджер. Впрочем, ладно, раз уж вы сами пришли сюда сегодня – очень хорошо. Давайте ожидать вместе. Знаете, я прихожу в это мерзкое место буквально каждый день в течение нескольких недель, и ваши чурбаны- сотрудники всё еще не приняли мою заявку!
– Вы желаете новый телевизор, я правильно помню?
– Неправильно. Я желаю новый автомобиль.
– И вам отказываются его предоставить?
– Не отказываются. Слушайте, вы говорите, что читали мои посты, зачем вы сейчас задаете все эти вопросы?
– Просто хочу составить полное представление.
– Ну, раз уж вы здесь – просто оглянитесь вокруг, и вы немедленно составите полное представление! Люди ходят сюда неделями, месяцами! А эти ваши бездушные чушки просто отправляют их снова и снова за новыми дурацкими справками, документами, копиями… Господи, меня тошнит от этого места! Всех тошнит от него, понимаете?
– Ярослав Павлович, наша компания постаралась сделать квартал ожидания максимально комфортным, для этого к вашим услугам зеленые насаждения, спелые фрукты, вода и безалкогольные напитки, комната отдыха, игровая, детская, многочисленные кафетерии.
– Да знаю я, поверьте, я торчу здесь столько, что каждый ваш комфортабельный диван узнает меня в седалище, но я прихожу сюда получить услугу! Понимаете, услугу, а не чашку чаю!
– А для релаксации мы организовали зоны живой музыки.
– Я знаю. Я слышу и даже вижу – вот же они играют. Днем еще и танцуют. Но я сюда не за живой музыкой прихожу и не за мёртвыми отговорками, понимаете?
– Единая рабочая зона для роботов и людей воплощает принцип равных возможностей для каждого, который является основополагающим общественным.
– Хватит этого безумия! Я просто хочу новый автомобиль! Почему я должен неделями слушать эту живую музыку и неживые голоса? Вы знаете, что они несут? Они издеваются! «Приходите завтра – приносите справку – сделайте копию – вы не поставили печать»! Вы знаете, какой сейчас год вообще? Кому нужны эти бумажные документы, когда всё есть в электронном виде, почему нельзя просто поднять базу и за минуту найти там всё это, а? Почему я должен живьем ездить по таким же тупоголовым инстанциям и собирать все эти дурацкие бумажки, когда все данные доступны в реестре?
– Мы стремимся минимизировать возможность мошенничества. Это стандартные процедуры во всех учреждениях выдачи товаров народного потребления, предметов роскоши, транспортных средств…
– Господи. Ну кто так разговаривает? Вы как будто один из них, бездушных чурбаков!
– Ярослав Павлович, вы написали, что со дня вашего первого визита прошло около пяти недель, это верно?
– Да, боже мой, да, пять недель и два, нет, уже три дня.
– На каком этапе рассмотрения сейчас находится ваша заявка?
– Ни на каком. Вы же читали. Я всё еще не встал на учёт, потому что вы усадили на места операторов деревянных человечков, они совершенно не слушают, что им говорят, они только долдонят как заведенные: справка такая-то, форма сякая-то, срок предоставления, нотариальные заверения, понимаете?
– Безусловно. Сбор необходимых документов – стандартная процедура во всех государственных…
– Да вы меня тоже не слушаете! Вот, смотрите, я пришел, я говорю: так и так, хочу новую машину, у меня четвертый ребенок родился, мы все не помещаемся в седан, вы понимаете? Я стою полдня в очереди только для того, чтобы спросить: что мне нужно, чтобы получить машину? И эта. деревянная штука, она меня отправляет к другому деревянному оператору получать бланк заявления, я снова стою в очереди до самого вечера, и там оказывается, что мне не выдадут бланк заявления, потому что я не принес нотариально заверенную справку о составе семьи с выпиской из домовой книги и треугольной печатью эксплуатационной компании, вы понимаете?
– Разумеется.
– Я две недели получал эти справки, потому что в эксплуатационных компаниях сидят такие же пустоглазые автоответчики, как здесь! Затем я снова пришел получать бланк заявления, но оказалось, что мне его не дадут без предварительной записи, а оформить предварительную запись можно только за неделю до визита через сайт! На сайте нужна регистрация, для которой требуется подтверждение личности, для которого нужна нотариально заверенная копия паспорта, отсканированная в каком-то конском разрешении, которого не умеют домашние сканеры, а заказать отсканированную копию…
– Ярослав Павлович, вы ведь наш постоянный клиент, вам должно быть известно, как оформляются заявки на товары не первой необходимости.
– Нет! Нет! Нет! Мне ни хрена не известно! Ни хрена, понятно вам? Вы каждый год меняете списки документов, придумываете новые правила, плодите новые окошки с дуболомами!
– Ярослав Павлович, уверяю вас, это совершенно стандартные процедуры. Наши сотрудники проходят ровно через то же самое, когда им требуется новый автомобиль или отпускной тур. Поверьте мне.
– Это ненормально! Вы понимаете? Ненормально! Господи, да лучше бы мы по-прежнему платили за всё это, деньги хотя бы можно было заработать, а время где взять?
– Средняя продолжительность жизни современного человека позволяет безболезненно.
– Безболезненно? Нет, это очень болезненно! Почему нельзя, ну не знаю, оптимизировать всё это? Ускорить?
– Доставка товаров и услуг конечному потребителю – ключевое направление деятельности нашей организации, мы работаем в этой сфере вот уже восемьдесят лет, с самого начала эпохи роботизации. Мы накопили грандиозный опыт в своей области и являемся истинными профессионалами своего дела.
– Да. Я понял. Вы издеваетесь. Ваши менеджеры просто ездят сюда и глумятся над нами.
– Ярослав Павлович, поверьте, нам важен каждый наш клиент и каждое мнение.
– Мнение? Вам важно моё мнение? Тогда вот что: расстреляйте деревянных идиотов-операторов и посадите вместо них вот этих, которые здесь играют на скрипках и танцуют вальс! В них, во всяком случае, есть что-то человеческое!
– Ярослав Павлович, многочисленные исследования показывают, что роботы не могут занять место людей в сфере человеческих коммуникаций, ничто не заменит человеческого общения, взаимодействие с роботом угнетает и оставляет травмирующие впечатления…
– У меня от ваших дуболомных людей травмирующие впечатления, а вовсе не от роботов!
– Ярослав Павлович, я должен резюмировать, что в отношении вас процедуры и сроки приема заявления не были нарушены, однако если в течение следующих четырнадцати недель вы не сумеете подать заявку, сообщите об этом в наш отдел качества обслуживания.
– Я умру.
– Всего доброго.
– До свидания… Эй, подождите!
– Да?
– Вы сказали, все эти нелюди, операторы, они тоже ходят по таким инстанциям, когда им что-нибудь нужно, да?
– Разумеется. Это общепринятая…
– Да, я понял. Скажите, а в какой-нибудь из этих инстанций найдется для меня вакансия? И холера с ним, с автомобилем. Автомобиль не заменит человеческого общения, черт побери!

Ирина Лазаренко 
Волховы внуцы

– Три-два-один, я иду искать! – почти пропела магичка, и оборотни в своих укрытиях инстинктивно прижали уши к головам.
Было слышно, как женщина идет по двору – неспешно, осматривая каждый куст и закуток, как шлепают по пяткам разношенные опорки и шуршит одежда, когда она нагибается. Как тяжело, громко хрупая коленом, поднимается на колоду – посмотреть, не залез ли кто- нибудь на поленницу. Потом снова шаги по двору и звон цепи: магичка заглядывает под колодезное ведро.
Красноглазый едва удержался, чтобы не взвизгнуть возмущенно, ведь под ведром спрячется разве что новорожденный оборотень! В последний миг сообразил, что это просто ловушка, как на маленьких щенят, и успел сцепить зубы – а вот Рыжая Лапа ничего такого понять не успела и громко чмыхнула носом. Глупая самка!
Шаги во дворе замерли.
– Пус-ти…
Красноглазый с удивлением понял, что наступил на горло Рыжей Лапе, глубоко вдавив ногтекогти в густой подшерсток, а его собственная шерсть стоит дыбом на загривке. Медленно разжал оскаленные зубы, отодвинулся, стараясь не задеть высокие стебли лебеды. Глупая. Самка.
Ноги в опорках прошлепали мимо покосившейся лавки, под которой они прятались, и свернули за сараюшку.
– Злюка, – прохрипела Рыжая Лапа. – Чего кидаешься?
Виновато пригнув голову, Красноглазый метнул хвостом. И правда, чего? Женщина ничего не слышала, где уж ей, с её плоскими ушами!
Под лавку вполз на брюхе Пятнистый, встряхнулся, разбрасывая комочки земли.
– Видали? За сарай пошла, кхех. Мы там припрятали днём кой-что. Визгу будет!
Все трое навострили уши, чуть привстав с земли передними лапами.
– Слушайте, слушайте! – шептал Пятнистый. – Заорет и побежит!
Раздавшимся после этого воплем можно было оповещать город о пожарах, нашествии вражеских армий, спятивших драконах. Подавать сигналы заплутавшим в тумане кораблям. В одиночку атаковать сотни.
Но женщина не побежала. Слышна была только возня, затем еще один взвизг, тяжелое падение и пыхтение, а потом булькающий хрип и звук разрываемой плоти, который оборотни ни с чем не могли спутать.
Щенки переглянулись, поджали хвосты и стали отползать. По телу Пятнистого пробегала дрожь.
– Там мыши, – повторял он, клацая зубами, – только мыши на деревьях. Просто мыши! На верёвочках!
Звуки за сараюшкой стихли, потом под чьими-то ногами (нет, лапами!) хрустнули ветки, шурнули листья, еще мгновение тишины – и скребнули когти по доскам забора. Потом всё стихло окончательно. Если бы в сторону щенков дул ветер, они учуяли бы запах крови, смерти и дикой шерсти. Но ветра не было.
Хлопнула рассохшаяся дверь – из дома вышла еще одна магичка. Окликая первую, пошла по двору. К ней выбегали из своих укрытий маленькие оборотни, и спрятавшаяся под лавкой троица тоже выбралась наружу, когда женщина подошла ближе.
Все вместе они повернули за сараюшку. И тогда женщина завизжала – просто по дурной человеческой привычке. А оборотни на все голоса залаяли, призывая старших. То, что убило первую женщину, щенкам было явно не по зубам, и оно еще не могло уйти далеко.

* * *

Детектив прибыл очень скоро – даже раньше некоторых соседей. Привлеченная воплями толпа только нарастала за забором, а он уже появился во дворе, здоровенный, сосредоточенный и такой взъерошенный, словно за ним гнались.
– Быстро, – бросил женщине, окруженной щенками. – Что видели?
– Да я как-то…
Безжалостно сминая льняной костюм, детектив опустился на лапы подле разорванного тела, осмотрел раны, потянул воздух большим влажным носом.
– Ну? – бросил через плечо, пошел к забору так решительно, что соседские бабы аж отшатнулись.
– Да в доме я была! – громким шёпотом ответила женщина.
Детектив покосился на неё, немолодую, неопрятную, окруженную перепуганными щенками. Вернулся к свежим царапинам на досках, принюхался, пригляделся, что-то сковырнул ногтекогтем из щели между досками.
Соседки, осмелев, подбирались ближе. Самая толстая, бельмастая баба в засаленном буром платье, возбужденно шипела что-то товаркам. Детектив шевельнул ухом. «Я ж говорила, не будет добра. развели псарню под боком.» «Звери, чисто звери, – соглашались другие бабы, – всех перевыбить, да и дело с концом!»
В пять размашистых шагов детектив подошел к женщине, навис над ней угрюмой меховой тучей:
– Все щенки здесь? Сколько их?

– Восемь, – хрипло сказала женщина и под тяжелым взглядом детектива схватила двух ближних оборотней за загривки, прижала их головы к своим бокам. – Все тут, все.
«Ты гля, как разорвало-то», – доносилось от забора. Детектив поморщился. Соседские бабы рассматривали окровавленное тело любопытно и жадно, без страха, без омерзения. «Ужас-то какой, ужас», – с удовольствием причмокивала бельмастая толстуха.
– Кого из вас водили за город? Быстро.
Щенки одинаково поджали хвосты и опустили головы. Детектив поморщился снова.
– На меня смотреть. Отвечать. Ну?
Молчат, вскидывают взгляды и тут же снова отводят, переминаются на лапах.
– Вы что! – со смелостью наседки повысила голос женщина. – Они же щенки! Совсем маленькие, имён еще не получили! Нельзя с ними та…
Окончание фразы заглушили восклицания соседей, и с неба горбатой тенью рухнул патрульный дракон.
Детектив оскалился.
– Кого водили за город? Быстрее!
Они мотали головами, растерянные, ошарашенные, оглядывались на дракона, на детектива, друг на друга. Один щенок пятился, другой прижимал уши, двое жались магичке, еще одного била дрожь. Только красноглазый, подрагивая губами, смотрел исподлобья – затравленно, сердито.
– Детектив Вулф! – рявкнуло из-за забора, и щенки взяли магичку в дрожащее мохнатое кольцо.
Одутловатый мужчина с хищными усами спустился со спины патрульного дракона и спешил к забору, переваливаясь на опухших ногах и тяжело дыша. Соседские бабы расступались перед ним, как отара перед собакой- пастухом.
– Детектив Вулф! Вы что делаете тут?
Усач схватился волосатыми пальцами за доски забора. Руки его были покрыты бородавками, ногти – сизые, в ломких желобках.
– Вам тут нельзя! Вы тут что себе! Вы что, наказа не читали?
Соседки снова загалдели. Виданное ли дело, чтобы оборотня гнали от убитой травомагички! А кто ж тогда расследовать будет?
Детектив медленно полез в карман, достал порткост, вынул из него декоративную косточку.
– Чего я не читал?
Усач побагровел, огляделся в поисках калитки, не нашел ее и покрепче стиснул деревянные доски.
– Вчерашним наказом, – чеканил он одышливо. – Все оборотни отстраняются. От расследований подобных. Подобных нападений.
Детектив потянул из косточки мозг, подумал.
– Да? – спросил в конце концов. – Отчего?
Усы встопорщились, словно сами по себе. Женщины затаили дыхание в ожидании ответа. Щенки переглядывались.
– Потому что не вашего ума дело! Вот почему. Идите в участок. Ознакомьтесь с наказом под оттиск. Под оттиск! Ясно вам? Всё ясно?
Детектив вытянул остатки мозга из пластической косточки, посмотрел на неё с обидой и пошел себе со двора. Но перед тем задержал взгляд на красноглазом щенке.

* * *

Из мрака проступали подгнившие балки и высокий каменный свод, чуткое ухо оборотня выделяло из гула хриплых голосов отдельные возгласы и смех. Подземные пещеры были пропитаны тухлой вонью – запахом гоблинов-самцов, и вонь эта, Вулф знал, въестся в шерсть и будет преследовать его еще несколько дней.
Сидящий перед ним гоблин подвигал рукой, в которую была врезана кровильница, макнул туда палочку и поставил новую точку на карте.
– И одно нападение здесь.
Закрутил клапан на кровильнице и подтянул к себе руку другой рукой. Смотрел на детектива заискивающе, почти по-собачьи прижимал большие уши, а толстая кожа на голом лбу собиралась в глубокие складки. Вулфа необъяснимо раздражало, что Угун обращается с дательной рукой как с чем-то посторонним, когда использует кровильницу.
– Неплохо, – буркнул детектив, и гоблин просиял.
Из глубины пещеры раздались визги и улюлюканье: кого-то забрасывали дерьмом. Угуна тоже наверняка забросают, когда Вулф уйдет – писарь частенько приходил на службу, не полностью отчистившись, за что немедленно получал нагоняй. Сейчас-то, ясное дело, ни одна зелёная рожа близко не подойдет, боятся оборотня, до икоты боятся, ишь, рассосались по дальним углам. Правда, сидеть там смирно не могут никак, все время шумят и шевелятся, раздражая Вулфа. Гоблины, одно слово.
Имей Угун хоть кроху нахальства, напористости – он бы сообразил, как оградить себя от издевательств соплеменников, используя служебное положение, но Угун был совершенной тряпкой.
– Что думаешь? – спросил Вулф и прикрыл желтые глаза. Люди под его взглядом робели, а гоблины – цепенели. Даже собственный Вулфов писарь, который давно бы должен был привыкнуть.
Детектив редко спрашивал мнения Угуна, хотя и знал, что тот обожает вертеть в голове сложные задачки. Не гоблин, а мрак пойми, что. Только на то и годится, чтобы зарабатывать для общины корм.
Угун развернул к себе карту с точками-отметками.
– Если за четыре дня было пять нападений на псарные ясли, имеется семь убитых травомагичек, а оборотней убирают от расследований – хотя уже полвека только оборотни расследуют нападения на травомагичек…
Вулф кивнул. По пещере покатилась визгливая ругань, глухое гудение пустого котелка, по которому колотили чем- то увесистым. Костью, решил детектив, дернув ухом.
– Вас отстранили, потому что из жителей города только оборотень способен нанести такие раны, как у магичек. Однако ведь оборотень не мог порвать человека, травомагичку-то точно не мог. – Угун постучал кривым ногтем по крышке кровильницы и затараторил: – но кто-то сделал это целых семь раз, а теперь псарные ясли закрывают по всему городу, а еще разговоры идут, что не такую хорошую вакцину сделали травомагички, раз вы обратно стали дичать и на людей кидаться, что гнать вас отсюда надо, что щенят стоит выбить сейчас же, пока не выросли и не…
Вулф открыл глаза и так зыркнул на Угуна, что тот отъехал по земляному полу, не поднимаясь с задницы, только встала столбом пыль, поднятая мозолистыми пятками.
– Но я-то знаю, что это не оборотни! То есть оборотни, но не наши! Это кто-то хочет, чтобы все так думали, чтобы люди на вас ополчились, чтобы вы схватили щенят и сбежали из города, пока вас забивать не начали!
Детектив кивнул, показывая, что успокоился, хотя верхняя губа у него еще подрагивала. Щенят выбить, как же!
А ведь выбьют.
– Выходит, есть кто-то еще, другие оборотни. Кто еще может быть мощным, хищным и разумным одновременно – ведь не люди, не драконы, не гоблины. А если мы посмотрим, где были все эти нападения, то получится.
Угун-тугодум. Впрочем, для гоблина он был очень умен, не поспоришь – даже грамоте обучился.
– Получится, что это дикуны, – чуть охрипшим голосом закончил писарь. – Они существуют. Это враньё, будто бы все оборотни привиты или выбиты. Выходит, дикуны выжили в голодных землях и теперь. Они пришли сюда.
Грязный шишковатый палец ткнул в северный лес на карте. Детектив тоже посмотрел на него, а северный лес посмотрел на детектива в ответ, неприветливый, как дождевая туча. Разрослись голодные земли, видать, не все там перемёрли – а в нормальном мире про это никто и не знал. Зачем кому-то из нормального мира выходить за ворота и подходить к плотоядным лесам? Над ними даже патрульные драконы не летают, падают.
Так и живем: лес пытается ползти к городу, магички сдерживают лес, а из-за него, выходит, ползёт что-то еще.
– И?
– И кто-то в городе помогает дикунам. И… – было видно, что следующего шага Угун в своих мыслях не сделал. Что с него взять.
Откуда-то неслось уханье совокупляющихся гоблинов. Бессмысленные отродья голодных земель. Если бы они поменьше совокуплялись, плодились и воняли – глядишь, для них нашлось бы пристойное место в нормальном мире.
– Я хочу, чтобы ты расконопатил ваши северные тоннели, – ровным голосом произнес Вулф и, будто не замечая, как опешил Угун, добавил: – и проходы на юг.
– Ты что! – писарь замотал головой. – Я не могу! Не могу я, ты что!
– Прекрати верещать, – поморщился Вулф.
– Меня не пустят, я не спрячусь, они же всё поймут, они забьют меня, так нельзя! У нас же повеления от людей! Да нас всех тут выбьют! Ты же не можешь, ты не можешь, я не могу.
– Никто никого не выбьет, если вы сами не проболтаетесь, – оскалился детектив. – Меандры магичек в этих завалах давно уже не работают!
– Хочешь заманить дикунов в южные проходы, – словно не слыша, бормотал Угун, – хочешь вывести их прямиком под главный околоток, да? Сам хочешь поймать, скрутить, отдать на выбивание. Заклепку на ошейник хочешь, а нам погибать, пропадать, нельзя так, Вулф, нельзя! Ты меня не заставишь, понятно?!
Детектив уставился на писаря, вздёрнув уши, и тот, сжавшись в комок, из последних решительных сил выдохнул:
– Не заставишь. Племя меня забьёт.
– Оно и так тебя забьёт, если ты вылетишь со службы и перестанешь зарабатывать им корм.
Вулф сердито прищурился, но гоблин только упрямо помотал головой. Его губы были стиснуты так плотно, что из болотно-зеленых стали серыми. Детектив ощутил, как раздвигается в оскале пасть, и глубоко вдохнул, так что под носом затрепетали короткие шерстинки, выдохнул- вдохнул-выдохнул, полез в карман за порткостом.
– А что гоблинки, которые пропали? Так и не вернулись, да? Никого не нашли?
Плечи Угуна сгорбились, он опустил взгляд и деревянно мотнул головой.
– Сколько уже? – лениво спросил Вулф, поддевая когтем пластическую косточку.
– Восемь, – глухо ответил писарь.
– Продолжается, значит.
– Да. Старшуха просила, чтоб им позволили выходить из пещер в сопровождении самцов, но люди не хотят, чтобы, – писарь сжал кулаки, – чтобы «под ногами сновали целые стаи этих вонючек, хватит того, что гоблинки толкутся на рынках и норовят что-нибудь стибрить».
– Норовят, – равнодушно кивнул Вулф и тряхнул косточку, притворяясь, что занят исключительно фаршем. Предыдущие, с костным мозгом, были вкуснее.
– Дабура не воровала! – немедленно взвился Угун. – Мы чтим законы, ясно тебе?
– Ясно, – согласился Вулф. – Иначе вас бы уже выбили – как те, другие скопища вонючек, до которых доходило хуже.
Писарь подтянул под себя мосластые ноги.
– Другие наши гоблинки тоже не воровали, – чуть спокойней добавил он. – Может, и норовили, но не воровали. А Дабура больше всех не воровала!
– Ага. Дабура – твоя самка?
Угун отвернулся.
– Раньше была.
Вулф щелчком отбросил полупустую косточку в темноту и услышал, как кто-то немедленно бросился к ней. И кто-то еще. Затеялась возня с приглушенной руганью.
– Раньше была, – повторил Угун. – Но за шесть лун Дабура не собралась дать мне потомства, потому её отдали Гныку, а меня перевели в добытчики корма.
Добытчик корма. Отброс общины, оскопленный, чтобы не вонял и получил право выходить из пещер в город, в мир людей. Остальным гоблинам плевать, что добытчики корма – самые толковые и сообразительные, другим гоблинам в городе не пристроиться, но гоблинской общине не нужны умные, а нужны плодовитые. Зачем плодиться в подземных пещерах – они не знают. Просто так было заведено в те времена, когда гоблины жили в голодных землях, когда только большое племя могло загнать много добычи, побить много других племен и не вымереть от непрестанных стычек.
– Ты же понимаешь, что никто не будет искать гоблинок, – вкрадчиво проворчал Вулф. – Людям дела нет, хоть все они пропадут. Другим оборотням тоже всё равно.
Писарь медленно кивнул, не отрывая взгляда от горящих в полумраке желтых глаз оборотня.
– Я – единственный, кто мог бы, – едва слышно закончил тот. – И мне нужна от вас услуга. Я прошу об услуге, Угун. Северный и южный тоннели.
Писарь сглотнул и заерзал, прохладная пещера вдруг показалась ему жарко натопленной. Почти как околоток, к которому был подведен настоящий отопительный дракон.
– Я хочу, Вулф, правда, если ты найдешь Дабуру… если ты попробуешь найти Дабуру, я сделаю всё, всё, что ты скажешь, и всё, что в моих силах. Но, Вулф, разобрать завалы – не в моих силах! Я не смогу сделать это незаметно, и меня забьют, что тебе в этом толку? И я не смогу сделать это быстро. Они завалены десятки лет, потребуется работа всего племени, а опасность, которой ты нас подвергаешь… Такое должна решать Старшуха. Но я понимаю, и она тоже поймет, что ты хочешь провести через наши пещеры дикунов. Ты хочешь заманить их в пещеры и вывести на околоток, они должны будут пройти через весь город по нашим территориям. Даже если мы спрячемся, очень хорошо спрячемся – вдруг дикуны нас найдут, найдут и сожрут? Захочет ли Старшуха рисковать разоблачением от людей и жизнями всех нас, только чтобы ты мог выставить себя геро.
Писарь содрогнулся, обхватил сухие щеки длинными кривыми пальцами.
– Тебе же не нужно, чтоб нас сожрали, Вулф?
– Обожравшихся дикунов будет легче ловить, – не удержался детектив и, увидев, как сереет лицо Угуна, сердито дернул ухом. – Мне не нужно, чтобы вас сожрали. Прекрати трястись. И старшуха согласится, никуда не денется – если гоблинки продолжат пропадать, племя забьёт саму старшуху, принесёт в жертву какому-нибудь духу или что вы там делаете? Без гоблинок вы так или иначе вымрете. Что вам терять?
Писарь завозился, поднимаясь:
– Я пойду спрошу Старшуху, то есть попрошу, чтобы она.
– Пришла утром ко мне в околоток, – перебил Вулф и тоже поднялся. – В конце концов, это ваши тоннели и ваши пропавшие гоблинки, а старой калоше полезно провести ночь в раздумьях – тогда мне не придется полдня с ней пререкаться. К тому же я нестерпимо мечтаю наконец покинуть это кислое место.
Вулф встряхнулся, во все стороны полетели шерстинки и пещерная пыль. Угун смотрел на него затравленным взглядом приговоренного к казни, чья очередь к плахе наконец подошла. На мгновение детективу показалось, что писарь собирается вцепиться в него и потребовать забрать с собой наверх, но Угун не двинулся с места, только сгорбился еще больше.
– Если бы мне пришлось жить здесь – я бы утопился, – сообщил ему Вулф и, хрустя мелкими камешками, зашагал прочь.

* * *

Под лапами шуршали мертвые листья, сырой воздух щекотал нос.
Вслед за родителями Красноглазый крался меж деревьями, пригибая голову и стараясь ступать потише. Деревья были розовато-бурыми, с толстыми неповоротливыми ветками. Магические цепи-распорки держали их на месте, притупляли сознание, не давали двигаться и даже свободно шевелить ветвями; между витками цепей торчала вспухшая, воспаленная кора. Те места, на которые падал свет луны, казались подернутыми паутиной и выглядели еще противней. Одурманенные деревья не сразу понимали, что мимо скользит живая плоть, и только самые стойкие иногда вяло дергали ветвями вслед оборотням. Красноглазому казалось, что потом деревья оживают, прозревают у него за спиной и разрывают свои оковы, и движутся следом, и тянут к нему оголодалые ветви, чтобы впиться колючками в плоть, высосать его кровь и силу.
«Живое, живое», – бились в ушах шепотки и затихали, когда Красноглазый ускорял шаг. А потом возникали снова, от тех деревьев, мимо которых они проскальзывали. Сегодня растения вели себя беспокойней обычного – наверняка оттого, что родители вполголоса переругивались, матери что-то не нравилось, отец настаивал, оба то и дело взрыкивали.
До большой поляны они добирались, кажется, целую вечность – во всяком случае, толковище уже началось, несколько городских семей со щенками расположились на поляне, а перед ними стоял на бугристом широком пне огромный дикун-вожак. Подле пня примостилась седая самка. Красноглазый не знал, как зовут эту странную старуху, кто она такая, но к словам её прислушивались все, включая вожака. Остальные самцы-дикуны сидели поодаль, слившиеся в длинную двадцатиголовую тень с запахом тревожной дикой шерсти.
– Не сами травомаги захватили вас и не их вакцина, – вещал вожак, – но ваше согласие уживаться с людьми, отдать щенков в псарные ясли, со щенячества приучить их слушаться людей.
– Они боятся, боятся, – монотонно бубнила старуха и мелко трясла головой, совсем по-человечьи.
Красноглазому приходилось напрягаться, чтобы понимать слова. Вместо мордолиц у дикунов – почти звериные морды, клыки торчат сверху и снизу, оттого речь у них невнятная, они пролаивают слова, а не проговаривают, выталкивают их из пасти, как стухшее мясо.
– Вы сильнее, умнее, лучше людей, но вы покоряетесь им, не сознавая того, считая, что идёте на уступки надоедливым людям, лишь бы они меньше шумели.
– Они боятся, боятся! – повысила голос старуха и попыталась подняться на передние лапы, но сразу рухнула обратно, взрывая сухие листья.
Дикуны еще пугали Красноглазого, хотя он понемногу к ним привыкал, как и обещал отец. Они не были похожи ни на оборотней, ни на зверей – огромные волки, которые могли ходить на двух ногах, как привитые оборотни, но дикунам удобнее было на четырех. У них не было руколап – были огромные, просто до ужаса огромные лапы, ими невозможно ничего взять, но можно, наверное, забить небольшого дракона.
– Сама мысль о соуживании с людьми – позорна. Само то, что вы соглашаетесь с этой мыслью, отдаете щенят в псарные ясли, говорит, что вы смирились.
– Смирились, смирились, – затянула старуха, – теперь они не боятся, боятся…
Трижды в год дикун, каждый в свой срок, превращается в человека. Во всамделишного человека, слабосильного и беззащитного, неспособного делать дальние переходы и есть нормальную еду, и тогда он отлеживается где-нибудь в логове, никчемный, голый, замерзающий, а другие дикуны оберегают своего занедужившего сородича от хищников. Голова у дикунов в человеческой ипостаси работает как попало, вроде бы они даже придумывают всякие коварные планы, но после возвращения в обычное тело почти ничего об этом не помнят.
– Почему ваши земли до сих пор не полны оборотнями, если вы умнее, сильнее и вас рождается больше? Я скажу: вас больше выбивают. Люди придумывают разные отчеты, которые говорят, что старых и незначимых людей тоже выбивают много, но на самом деле это не так.
– Смирились, смирились. Не так, не так, не так!
Красноглазый считал, что лучше быть привитым оборотнем и жить в городе, чем свободно ходить по страшным лесам и перекидываться в бестолкового человека. Но родители Красноглазого слушали вожака дикунов и теперь боятся, что люди, испуганные нападениями на травомагичек, вот-вот начнут выбивать оборотней в городах. Красноглазый хотел спросить родителей: разве не потому люди испугались оборотней, что вожак дикунов убил травомагичек? Но Красноглазый еще не получил настоящего имени и не имел права голоса.
– Иначе почему вы до сих пор не взяли власть над этими землями? – вожак замолчал, давая каждому найти собственный ответ, и вдруг оглушительно рявкнул: – Ты!
Все замерли, и даже лежащая у пня старуха прекратила бубнить. Сначала Красноглазому показалось, что вожак указывает на его семью, но потом он понял, что сзади есть еще кто-то. Увлеченный словами вожака и своими мыслями, щенок не слышал позади чужого дыхания и шуршания мертвых листьев под лапами еще одного оборотня.
Это был незнакомец в льняном костюме… Нет! Это был очень даже знакомец! Красноглазый видел его во дворе псарных яслей в тот день, когда убили бабу Киксу. После этого псарные ясли закрылись, щенков разобрали по домам. А ведь маленьким оборотням нельзя не ходить в псарные ясли, потому что тогда они «не адаптируются к жизни в обществе». Даже если щенки заболевали, и потому не могли добраться до яслей, их могли выбить, как бракованных.
Красноглазый не хотел, чтобы его выбили. Или Пятнистого. Или Рыжую Лапу.
– Ты, – медленно повторил вожак и облизал широким языком торчащие клыки.
Оборотень в льняном костюме медленно вышел на середину поляны. Дикуны в тенях пригнулись – двадцатиголовая хищная тень. Старая волчица снова попыталась подняться на передние лапы, и они снова разъехались.
– Что ты делаешь тут, пришедший без зова и семьи? – медленно выговорил вожак.
– Слушаю тебя, – ответил чужак и сунул руки в карманы. – А что, нельзя?
Двадцатиголовая тень в один голос заворчала, увидев этот подчеркнуто человеческий жест. Вожак замешкался, и вместо него подала голос старуха:
– Что ты сказал? Ты пришел слушать?
– Я пришел слушать, – мгновение помедлив, кивнул оборотень.
– Ты так сказал? – глуховатая седая самка наклоняла голову набок, уши ее мелко подергивались. – Как ты знал, куда приходить? Что вело тебя?
Чужак не ответил. Старуха потянула носом, прикрыла глаза.
– Смердящий гоблинами оборотень с повадками человека пришел слушать, что говорят волховы внуцы. Смердящий оборотень ищет то, чего не могут дать ему люди? Как звать тебя?
– Вулф, – неохотно буркнул он.
– Как?
– Вулф, Вулф! – сердито, громко.
– Вуф-Вуф, подумать только! – вполголоса сказала старуха, полуобернувшись к вожаку. – Поганые времена настали, раз люди начали давать такие имена волховым потомкам.
Вулф дернул верхней губой, но смолчал. Двадцатиголовая тень не шевелилась, между старухой и вожаком шел безмолвный разговор.
– А я его знаю, – осмелев, подал голос кто-то из городских оборотней. – Это детектив из городского околотка! Небось, расследует эти дела с магичками, которых вы перебили!
– А мы говорили, не будет толку! – взвизгнула самка из другого семейства. – Разве плохие были эти магички, разве зло чинили нашим щенкам? Разве кому из нас стало лучше, когда закрылись псарные ясли? А теперь еще вот…
– Небось не один он пришел, весь околоток с собой притащил!
– И патрульные драконы у опушки кружат, клык даю!
Басовитый рык-рявк, который могло издать только горло дикуна, заглушил вопли оборотней. Потом настала тишина, только громко дышала многоголовая тень, и покряхтывало какое-то дерево в тщетных попытках отползти.
– Там нет патрульных драконов и нет других чужаков, – проговорил вожак. – Мы не слышим, чтобы живое тревожило далёкие деревья. Если чужак пришёл без зова, чтобы слушать – пусть останется и слушает, если он хочет спросить – пускай спросит.
Вулф медленно вытащил из кармана порткост, открыл его и с удовольствием вдохнул запах костного мозга, но в последнее мгновение передумал и не стал доставать косточку. Дикуны не выглядели сытыми, дразнить их было ни к чему, а вид маготворного материала наверняка бы их взбесил.
Вулф захлопнул порткост, быстро сунул его в карман, посмотрел прямо в черные глаза вожака и просто спросил:
– Чего вы хотите?
Двадцатиголовая тень глухо заворчала, городские оборотни зачмыхали носами. Старая самка одним рывком взвилась на все тощие, дрожащие четыре лапы.
– Волховы внуцы достойны лучшей доли! – рявкнул вожак. – Мы были первыми, старшими на всех, на всех землях!
– Первыми! – взвизгнула самка. – Первыми!
– Мы выживали в голодных краях! Учились слушать деревья, загонять дичь, узнавать драконьи кочевья, и никто не указывал нам, как жить! А потом что? От сотрясения земли наружу повылезали гоблины. Волховы внуцы, умершие в человечьих телах, дали жизнь людям, и те расплодились по всем землям. И породили магов, и приручили драконов, и настроили города с высокими стенами, и стали летать между ними! Придумали вакцину для волховых потомков, закрыли для них ипостаси, низвели до положения сторожевых собак!
Вулф, навострив уши и склонив набок голову, смотрел на вожака и не мог поверить, что тот всерьез несёт всю эту нескладицу.
– Собак, собак! – подвывала старуха.
– У-у-у! – страдала многоголовая тень.
Вулфу казалось, что эта тень качается и приближается к нему, а вместе с ней приближаются закованные в цепи деревья, голодные, неумолимые. Где-то меж деревьями сидят самки и щенки дикунов и тоже, наверное, не сводят с него глаз.
– Мы сверяли некоторые данные, – поймав взгляд детектива, сказал один из городских оборотней. – Быть может, не всё это правда, но многое. Нас рождается в несколько раз больше, чем людей, но в городе живет гораздо, гораздо больше людей, чем нас.
Вулф мотнул головой, отгоняя глупые слова:
– Потому что наши болезни никто не умеет лечить. Пыхтун, бешенство, отнятие ног, черную дрожь… Людям незнакомо всё это.
– Или для них ваши любимые травомагички придумали вакцины, а для оборотней – нет, – зло выплюнула мать другого куцехвостого щенка.
– Все эти болезни создали люди! – повысил голос вожак. – Создали для вас! В голодных землях нам неведомы эти немощи! Ничего из этого!
– Ничего-о! – трясла головой старуха.
– У-у-о-о! – выла тень за ее спиной.
– Мы считаем людей слишком противными и суетными, чтобы встревать в противостояния, – заговорил отец красноглазого щенка, и Вулф обернулся к нему. – Мы думаем – какая разница, если одни и те же законы действуют для нас и для них, а вымираем мы одинаково, думаем, что мы и они – верхняя ступень, а гоблины – нижняя. Но на самом деле ступеней три. Кто приручил драконов, кто держит в своих руках рынки энергии, транспорта, лечения? Кто диктует законы, занимает все важные посты, принимает решения? Люди. Мы привыкли думать, что нам всё это не нужно, не интересно, что заниматься этим – слишком утомительно и даже недостойно оборотня. Но кто приучает нас думать так, если не травомагички в псарных яслях?
– Волховы потомки достойны лучшей доли! – повторил вожак, сердито клацнув зубами. – Все потомки!
Вулфу казалось, скованные цепями деревья подошли ближе, обступили поляну плотнее. Что мертвые листья под ногами разъезжаются, а их запах перебивает запахи сородичей, дикой шерсти, ржавого железа, воспаленной коры и луны. Все смотрели на него – и вожак, и старуха, и безмолвная тень, и городские семьи со щенками, и эти проклятые деревья за пределами поляны. Осмыслить сразу всё сказанное Вулф не мог, а просто отмахнуться от него, как собирался поначалу, уже не выходило.
Ему не было известно ничего, что опровергло бы слова этих дикунов и оборотней. А всё, что было ему известно, действительно началось с псарных яслей и травомагичек.
Детектив сердито встряхнулся, выбрасывая из ушей голоса, которые продолжали там зудеть. В свете луны заплясали шерстинки.
– Но что вам было нужно на самом деле? Вы не для того всей стаей пришли под стены города, чтобы рассказать сородичам о людях. Вы не так много знали о людях, когда пришли сюда.
Под вопрошающими взглядами городских оборотней вожак лишь впустую клацнул зубами.
– Вы просто кочевали, – осклабился Вулф, довольный, что теперь не он слушает других с беспокойством и удивлением, а другие слушают его. – Вы так давно не доходили до этого края, что не знали о городе и ближних поселениях, не знали о стенах, что их окружают, о патрульных драконах, которые не дадут вам пройти дальше на юг.
– Это так, – подтвердил вожак неохотно и приподнял верхнюю губу, чтобы недовольно зашумевшие городские оборотни получше разглядели клыки.
Старая самка грузно плюхнулась в мертвые листья – все лапы разом отказались ее держать.
– Но мы придумаем, как пройти через город всем вместе, – сказала мать куцехвостого.
– Вместе! – рявкнула двадцатиголовая тень. – Вместе!
– Оборотни хотят уйти из города и выживать в голодных землях? – Вулф покачал головой. Это было слишком, даже если дикуны не совсем уж неправы. – Вы даже прикованных деревьев боитесь, что с вами будет в лесах, которых не сдерживают маги? Вы не умеете жить на воле!
Обернулся к вожаку.
– Вы там вымираете, в голодных землях, да? Хотите умножиться хотя бы ими, привитыми, их детьми…
– Нас становится меньше, – медленно, раздельно проговорил вожак, – так же, как вас. Но в голодных землях волховы внуцы живут так, как получается у них самих, а не так, как решил кто-то другой.
– Живут, живут, – затянула седая самка. – Мы не убиваем стариков, если только не встает выбор между нами и щенками. В городе ни один волхов потомок не доживет до старости.
– А в голодных землях многие доживают? – огрызнулся Вулф, но слова седой самки засели между его ушей и беспокойно ворочались там, сминая складками кожу на лбу.
Эта полудохлая старуха никогда не увидит такого предписания, какое на днях получил отец детектива и которое когда-нибудь получит сам Вулф.
– Мы хотим уйти! – рыкнул отец красноглазого щенка, не обращая внимания на удивленный и растерянный писк сына. – Люди придумывают всё новые причины, чтобы выбивать оборотней в городах, лишь бы человечье поголовье было больше – они-то сами тоже вымирают, не от черной дрожи, так от своих болячек! Лучше сдохнуть в голодных землях по своему выбору, чем в городе – по воле человека! Не позволю я выбить своего щенка или заразить его пыхтуном! Не хочу, чтобы меня самого выбили, когда я состарюсь, когда городу от меня не будет пользы.
Оборотень замолчал, увидев, как исказилась морда Вулфа.
– Голодные земли всё равно придут сюда, – припечатал отец куцехвостого. – Через пять лет, десять, двадцать. Придут и возьмут эти города измором, не помогут ни драконы, ни стены, ни дурацкие законы людей. Ты проживешь так долго, чтобы это увидеть, ищейка?
Некоторое время было тихо.
– Не услышал ли пришедший без зова Вуф-Вуф слишком много? – в конце концов спросила старуха. – Не станет ли это угрозой?
– Угрозой, – повторил вожак и облизнулся.
Двадцать дикунов медленно выступили из тени, городские оборотни замерли.
– Не станет? – повторила самка.
Вулф заставил себя распрямить прижавшиеся к голове уши. Он действительно услышал сегодня слишком много, куда больше, чем собирался – и больше того, чем можно было пренебречь.
– Вам не пройти через город. Одно дело – отвлечь дракошек-стражей и впустить одного дикуна, другое дело – целую стаю. И вокруг стен вам не обойти город и селения, они широко раскинуты на восток и запад, патрульные драконы вас увидят. Вам не добраться до южного леса ни напрямую, ни в обход.
Вожак оскалился, но смолчал. Старуха, тряся головой, смотрела на Вулфа. И двадцать дикунов из тени смотрели на Вулфа, и городские оборотни, и деревья на краю поляны, и дикие самки со щенками, которых он не видел.
– Я – единственный, кто мог бы помочь, – тихо закончил он, скрипнул зубами и решился: – но в ответ я попрошу об услуге.

* * *

Стая дикунов текла по гоблинским подземным пещерам, как гигантская мохнатая гусеница. Впереди – вожак, огромный взъерошенный зверь, по бокам – взрослые самцы, в середине – самки и детеныши. Старая самка трусила в хвосте, ее подпирали плечами молодые.
Сверху, из ниш, с уступов и больших валунов гоблины в ужасе смотрели на мохнатые спины, торчащие уши, оскаленные пасти. Гоблины, которым не хватило места на уступах, рассосались по боковым тоннелям и вжимались в свои укрытия, едва дыша. Скудные припасы они попрятали, но дикуны всё равно их чуяли, то и дело от стаи кто-нибудь отбивался, исчезал в тени и вскоре возвращался, что-то заглатывая. Потом, когда стая пройдет, гоблины недосчитаются многих запасов и нескольких детишек, но до этого не будет дела никому, кроме самих гоблинов.
Шорох лап, цокот когтей, клацанье зубов, рычание смешивались в низкий тревожный гул, от которого уши гоблинов отчаянно дергались, а толстая кожа становилась холодной. Еще долго в пещерах будет пахнуть дикой шерстью, и еще долго в дикой шерсти стаи будет оставаться тухлая гоблинская вонь, и она не даст им прятаться от деревьев чужих голодных лесов.
В южных тоннелях, прямо под городским околотком, стаю ждали. Пять городских семейств со щенками, Вулф и пожилой оборотень, похожий на него. Поодаль стояли очень важная гоблинка в ожерелье из огромных ракушек и сутулый молодой гоблин с врезанной в руку кровильницей. За спинами Вулфа и старика переминался кто-то еще.
Стая остановилась, и пять семейств оборотней влились в неё почти беззвучно, только громко и сердито сопел красноглазый щенок. Пожилой оборотень тоже шагнул вперед, встал перед вожаком. Из-за спины Вулфа вышли еще двое, и стая дикунов замерла, увидев их.
Это были девочки лет восьми. На первый взгляд – обычные дети, только ходят сгорбившись и руки у них длинноваты. И пахнет от них не как от людей.
– Моя просьба, – сухо сказал Вулф.
Вожак смотрел на девочек. Им не нравился этот немигающий нечитаемый взгляд, не нравилось стоять в гоблинском тоннеле среди тухлой вони и запахов дикой шерсти. Губы девочек дрожали, приоткрывая клыки, подрагивали волосатые руки с черными ногтекогтями.
Хвост стаи пришел в движение: старая самка протискивалась вперед.
– Ты просил, чтобы мы взяли с собой твоего отца и внучек, – наконец сказал вожак. – Ты не сказал, что твои внучки – наполовину люди. Как такое возможно?
– И еще они магички, – угрюмо признался Вулф, и стая взвыла в голос. – Так получилось. Мой отец присматривал за ними, но недолго – теперь город постановил выбить его по старости, а детей отдать на изучение магам. Это смерть для всех троих.
Вожак молчал.
– Ты сказал, что возьмешь их с собой, – Вулф чувствовал, как подрагивает верхняя губа и дыбится шерсть на загривке. – Ты обещал заботиться о них, как о любом в стае.
Сверху шуршало и шушукалось – из укрытий осторожно выглядывали гоблины. Рядом с вожаком появилась седая старуха, и ее треснутый голос взвился до потолка пещер:
– Почему мы стоим здесь? Почему не берем этих щенков? Они тоже потомки волховы!
– Они совсем другие, – покачал головой вожак. – Они еще дальше от нас, чем те, кто пришел из города. У них больше общего с людьми, чем с нами.
– Люди собираются их растерзать, не так ли сказал Вуф-Вуф?
Вожак знал, что прямо в это мгновение патрульные драконы, сыщики из околотка и маги идут по северному лесу к старой стоянке племени, наученные Вулфом. И пока все они там – стая может незамеченной проскользнуть к южному лесу, раствориться в нем серой многоголовой змеёй. Увернуться от обещания взять с собой этих недооборотней и их пожилого прадеда, которые будут обузой, чуждостью, опасностью…
Нельзя увернуться от обещания и остаться вожаком. Стая идёт за тем, кто камень, а не за тем, кто труха.
– Мир меняется, – сварливо сказала старуха. – Если мы будем меняться вместе с ним, то сможем прожить еще немного.
Вожак в последний раз окинул взглядом детей, сердито встряхнулся. Волховы внуцы не должны оставлять на гибель своих и даже недо-своих. Вожак мотнул головой, и девочки вместе с пожилым оборотнем заняли свое место в хвосте стаи.
А потом, не издав больше ни звука, она заскользила мимо мохнатой многоногой гусеницей, растворяясь во мраке старого южного тоннеля. Дикуны возвращались в голодные земли, а с ними уходили пять семей оседлых оборотней и получеловеческие дети, потому что в голодных землях у них была хоть какая-то возможность выжить.
Вулф смотрел им вслед и думал, что мир помешался. Его собственный мир помешался два дня назад на поляне голодного леса, когда он впервые увидел своими глазами дикунов, когда слушал и слышал их, когда понял, что в их словах может быть больше правды, чем во всём, что он знал до сих пор.
– Ну что тут скажешь, – протянул Угун и переступил с ноги на ногу, – здорово ты отделался от девчонок.
Детектив пожал плечами, достал порткост. Очень долго выбирал косточку, очень тщательно возвращал порткост в карман. Глубоко втянул костный мозг.
– Тупица ты, Угун, – хрипло сказал он, развернулся и быстро пошел к выходу из пещер, в сторону, противоположную той, куда ускользнула стая.
Из ниш, с валунов и уступов спускались гоблины, бежали проверять свои схованки с жалкими запасами. Некоторые возмущенно орали, другие орали радостно, и на их крики тут же сбегались другие гоблины, начиналась возня, потасовки, ругань.
– Эй! – заорала старшуха вслед детективу. – Ты далеко собрался-то? Вчера еще одна гоблинка пропала, молодая, здоровая! Когда ты их искать-то будешь?
Светлый льняной костюм растворился в темноте пещер, и только визги соплеменников были старшухе ответом. Уперев руки в бока, она обернулась к Угуну:
– И что это значит? Он же сказал, что найдет их! Он во что нас втянул, а, недомерок?
Писарь, морща лоб, долго смотрел во мрак, где скрылся оборотень, потом плечи его поникли. Виновато пригнув голову, гоблин ответил:
– Вулф не сказал, что будет  искать гоблинок. Он сказал, что мог бы.

10. Дуб
Верность 

Культовое дерево для многих народов, символ непоколебимости и основательности. Дуб немного волшебный, ведь он способен меняться, оставаясь прежним.

Дмитрий Самохин 
Дирижер

Мы не до конца оценили масштаб бедствия. И могли ли мы его оценить, ведь не знали, в чем причина хаоса, который творился на улицах Большого Истока. Если бы мы знали причину, то могли бы устранить ее и погасить безумие, захлестнувшее город. Пока же приходилось гасить очаги возгорания и наблюдать за тем, как на глазах рушится привычный нам мир.
Мы на Большом Истоке ко многому привыкли. Чудеса на каждом шагу для нас суровые будни, наша реальность. Но по дороге в полицейский участок я видел много такого, что даже мне показалось чересчур.
На улице Красных Искр тетушка Пиу сидела в кресле на балконе третьего этажа и со зловещим хохотом кидалась гром-пакетами в проезжавшие мимо автомобили. Повезло, что гром-пакеты просрочены, порох отсырел, запалы вынуты, а иначе быть беде. Водители отделались только разбитыми лобовыми стеклами, но никто не осмелился остановиться, подняться к старушке и объяснить ей, что поступать так нельзя. Вдруг у нее есть свежий гром-пакет, а тут кто-то ее жизни учить вздумал. Смельчаков не нашлось.
На улице Первооткрывателей полупрозрачный Дима Стекляшка сидел на тротуаре и прихлебывал водку из бутылки, обернутой в бумажный пакет. Выглядел он потерянным, измученным и грустным, а плакат за его спиной красноречиво подтверждал мою догадку. На белом листе бумаги, приклеенном скотчем к витрине магазина «Цветы 24», было написано:

«НАЙДИТЕ МЕНЯ!» 

На улице Разбитых Ветров Рома Пузырь вовсю развлекался. Он сидел на золотом троне в окружении пышногрудых обнаженных красавиц и пил из инкрустированного драгоценными камнями рога красное вино. Вокруг него расхаживали павлины и пантеры. Жонглеры жонглировали факелами и кинжалами. Шпагоглотатели глотали шпаги, секиры, топоры и прочие колюще-режущие предметы. Выглядело это наигранно и неестественно. Рома Пузырь оправдывал свое прозвище. Мастер иллюзий развлекался, воображая себя по меньшей мере персидским ханом. В полицейском участке безлюдно. Два кентавра сидели за рабочими столами и строчили докладные записки. И больше не души. Наше появление никого не вдохновило даже на тень улыбки, а вот Рита Мотылек произвела эффект разорвавшейся бомбы. Глаза у кентавров выпучились. Они забыли о том, чем занимались, и руки сами непроизвольно потянулись к пистолетам.
– Отставить панику! – приказал Красавчег. – Девушка с нами. Она не опасна. Продолжайте работать.
Их можно было понять. Мотылек умудрилась так всем настроение испортить несколько месяцев назад, что ее образом до сих пор непослушных детей пугают. Истории про ее похождения стали обрастать вымыслом. Легендариум ширился. А известный режиссер Наум Плотник собрался снимать фильм ужасов по мотивам ее жизни.
Мы прошли в кабинет шерифа. Время поджимало. Скоро можно будет просто сесть на крышу дома и наблюдать, как мир тонет в безумии. Пока же точка невозврата не пройдена, надо сражаться.
– Теперь рассказывай обо всем подробно. Что за чемодан? Зачем он кому-то понадобился? И куда мог пропасть? И что самое важное, чем это нам может грозить? – потребовал я, расположившись в кресле шерифа.
Ник Красавчег смерил меня недоуменным взглядом, нахмурился, затаил обиду, переварил ее, тут же простил и уставился на Карму в ожидании исповеди.
– Я этим чемоданом давно заинтересовалась. Мы как- то совсем его из виду упустили. Вы занимались поисками Мотылька, ее поимкой. Потом же и вовсе забыли о нем. А я ученый, меня интересует все странное и необъяснимое.
– А что же странного и необъяснимого в чемодане? – удивился Красавчег.
– Ну, наверное, то, что это и не чемодан вовсе, хотя выглядит как чемодан, – витиевато высказалась Карма.
– Чувствую, мне надо выпить, – произнес Ник Красавчег.
– Поддерживаю, – сказал я.
Ник достал из бара бутылку виски и два стакана. Остальные отказались. Разлив янтарную жидкость, он протянул один стакан мне.
– Продолжай, – попросил я, прихлебывая виски.
– Вспомнив о чемодане, я нашла дело Риты и отправилась в хранилище вещдоков. Ник мне подписал разрешение на исследование.
– Когда это было? Не помню, – удивился Красавчег.
– Несколько месяцев назад. Вы тогда, кажется, занимались делом Сэма Вселенная. Получив чемодан для исследований, я с головой погрузилась в работу. Сразу стало ясно, что он не то, чем кажется. С виду чемодан, а по сути сгусток необъяснимой материи, облеченный в форму чемодана. Несколько месяцев я убила на его изучение. Но даже материал не поддавался идентификации. На Земле такого материала не существует. Вот, собственно, и все, что мне удалось узнать. Я пробовала его открыть, но не смогла. Я пыталась найти хоть какое-то упоминание о чемодане, отправилась в Библиотеку. И кое-что мне удалось найти. Я обнаружила книгу «У черного дуба с красной листвой. История реального мира». Автора не запомнила. В пухлом томике рассказывалось об истинном мире, где растет некий стержень вселенной, его основа, ось мироздания, вокруг черного дуба с красной листвой вихрится первозданная энергия творца. И именно эта энергия подпитывает наши таланты и способности. Именно эта энергия, прорвавшись в наш мир, сделала нас альтерами. Истинный мир недоступен для обычников и недоступен для альтеров. Он существует в отрыве от всех остальных миров, которых великое множество, как листьев на дереве.
– Бред какой-то. Очередная клиническая философия, – оценил Ник Красавчег, осушив залпом стакан виски.
– Может, и бред. Но помнишь Весельчака, парнишку-художника, который рисовал – и все, что он рисовал, пропадало? Мы тогда эксперимент с камерой поставили. И камера показала нам дерево – черное с красной листвой. Так что, может, и не все так бредово, как тебе кажется. К тому же, подбрось да выбрось, выгляни в окно, вот там точно бред происходит. А тут все вполне логично.
– Не знаю, не знаю, – соглашаться с реальностью истинного мира Красавчег не спешил.
– В той книге, – продолжила Карма, – упоминался некий объект, который позволял открыть широкий портал для первородной энергии. При его помощи можно было черпать эту энергию большой ложкой из истинного мира.
– Насколько большой? – уточнил я.
– В привычный мир первородная энергия втекает тоненькими дождевыми струйками. Если открыть портал, то к нам хлынет бурный поток. Вот как-то так.
– Насколько бурный? – спросил я.
– Не знаю. Вряд ли кто-нибудь знает, – призналась Карма. – Портал имеет искусственное происхождение. Кто его создал, зачем? Неизвестно. Но он имеет форму чемодана, и часто им кажется. Открыть чемодан – значит открыть портал.
– А откуда чемодан взялся у Мотылька? – спросил Красавчег.
Все взоры устремились к девушке.
– Я нашла его в подвале одного дома, принадлежащего милому старику, он часто играл с нами в детстве. Мы жили по соседству. Потом старик умер. Дом оказался заброшен. Однажды из любопытства я зашла посмотреть. И нашла чемодан.
– Ты пыталась открыть чемодан? – продолжал расспросы Красавчег.
– Несколько раз.
– И у тебя получилось?
– Нет.
– Тогда зачем ты его с собой таскала? – удивился Ник.
– У меня больше ничего не осталось. Воспоминание о прошлом, о том времени, когда я была счастлива. Я не могла с ним расстаться. Даже когда оставляла его в мотеле, а сама отправлялась на работу, все время думала о нем, – призналась девушка.
– Чем теснее контакт с объектом, тем сильнее он подчиняет себе хранителя. Получается очень прочная взаимосвязь. Я успела это почувствовать на себе, когда исследовала объект, – произнесла Карма. – К тому же он усиливает таланты хранителя. И хранитель становится зависимым от объекта.
– И где теперь чемодан? – спросил Красавчег.
– Я сдала его в хранилище вещдоков. А два дня назад хотела с ним поработать и обнаружила, что он пропал.
– Как пропал? Быть такого не может, – не поверил Джек Браун. – В нашем хранилище ничего не пропадает. К нему имеют доступ только кентавры. Посторонним вход запрещен.
– Но его там нет. И в журнале посетителей последняя запись – за моей фамилией, – сказала Карма.
– То есть никто не входил и не забирал чемодан? – уточнил Красавчег. – И его теперь там нет. Удивительное дело. У нас завелась крыса. Или кто-то научился быть невидимым.
– У нас на Большом Истоке этим никого не удивить, – сказал я. – Дима Стекляшка за милую душу становится прозрачным. Но на кражу он не пойдет.
– Итак, у нас пропал особо опасный артефакт. Что будет, если кто-то откроет портал в истинный мир? – уточнил Красавчег.
– Никто не знает. Но энергия хлынет к нам. Она просто утопит планету в первородной энергии. Не будет больше альтеров и обычников. Все станут одинаково сильными. И сила эта будет требовать выхода. Боюсь, что мы получим анархию планетарного масштаба в худшем смысле, – сказала Карма.
– Значит, надо найти чемодан, отобрать и спрятать поглубже, – оценил ситуацию Красавчег.
– Подбрось да выбрось, мы не знаем, кто украл чемодан. Уверен, что вор сейчас пытается его открыть. Хаос и безумие на улицах – последствия действий тайного дирижера. Большой Исток под его воздействием становится неуправляем. Если мы не поторопимся, катастрофу будет не предотвратить.
Дверь в кабинет шерифа распахнулась, и на пороге показался Сэм Буревестник.
– Шеф, там в районе Песков джунгли проросли. Песков больше нет. Лес наступает на город.

* * *

Район Песков располагался на севере города. Несколько лет назад здесь начали стройку. Город постепенно расширялся, требовались новые территории, и городской совет принял решение выделить под застройку удаленный район, где все еще рос дикий лес. Несколько месяцев было потрачено на вырубку леса, в результате район превратился в пустыню, где к сегодняшнему дню построили с десяток пятиэтажных зданий для новопереселенцев.
Такими я и рассчитывал увидеть привычные Пески. Еще на подъезде я заметил, что совершенно не ориентируюсь на местности. Домов не видно. Вместо них все вокруг заполняли деревья, нехарактерные для наших широт. Вся эта растительность больше подходила южноафриканским джунглям.
– Подбрось да выбрось, что здесь творится?
– Пока что катастрофа местного масштаба. Пески мы потеряли. Если все продолжится в том же духе, то джунгли подступят к другим районам, и вскоре лес будет колоситься на Большом Истоке, а нам места не останется.
– В твоей версии, Красавчег, звучит все очень и очень мрачно, – оценил я.
– Такова правда жизни. Так что если мы не хотим искать себе новое жилье, надо остановить катастрофу.
– Пока мы возимся с деревьями, неизвестный нам засранец открывает шкатулку Пандоры. И если ему это удастся, то древесная угроза нам покажется цветочками, – предупредил я.
– Согласен с тобой. Но если мы не поторопимся, то спасать будет нечего. А судя по тому, что рассказывала Карма, он еще долго будет возиться с чемоданом. У нас есть возможность спасти город от нашествия деревьев.
Мы остановились на окраине Песков. Правда, теперь это место больше всего напоминало окраину Джунглей. Здесь когда-то находился продуктовый магазин, сейчас же он напоминал швейцарский сыр, из каждой дырки которого росли деревья и кустарники.
На границе с джунглями шериф выставил кордон из кентавров. Они руководили поспешной эвакуацией жителей и наблюдали за тем, как росли джунгли. Больше ничего они сделать не могли. Привычная картина мира пасовала перед реальностью, а должностные инструкции можно спустить в унитаз, они больше не соответствовали действительности. Кентавры выглядели растерянными и беспомощными. Они видели проблему, но не знали, как с ней сражаться. Некого арестовывать и тащить в каталажку.
Лес рос прямо на глазах. Набухали почки, распускались листья, вырастали новые ветки, падали семена на землю, из которых тут же прорастали новые деревья и кустарники. Живая колышущаяся зеленая масса походила на гигантскую опухоль на теле города. И мы могли лишь наблюдать за ней. Чтобы справиться с проблемой, требовалась рота великанов-корчевателей. Но в штате Конюшни не было ни одного.
– У нас лес раньше не был агрессивен. Так что надо срочно понять, кто у нас шалит. Кто с природой накоротке и обожает деревья?
– Под описание подходит Костя Бамбук, – тут же нашел подозреваемого Красавчег. – И он, если мне память не изменяет, живет на Песках. Жил раньше, по крайней мере.
– Надо его срочно найти и остановить безумие, – заявил я.
– По рогам настучим, мало не покажется, – зло улыбнулся Красавчег. – Джек, ты не знаешь, где мы можем найти Бамбука?
– Откуда мне знать. Я не сторож брату моему. А вот участковый Филин, он за этот район отвечает, уверен, в курсе. Сейчас разберемся.
Джек Браун подозвал к себе плотного кентавра с большими испуганными глазами и пышными усами. И правда на филина похож. Несколько минут они тихо переговаривались, так что ни слова не разобрать. Филин все время показывал куда-то в сторону джунглей. Впрочем, теперь куда ни покажи, везде джунгли. Так что ориентир слабенький.
– Филин говорит, что покажет дорогу. Бамбук должен быть дома. Среди эвакуировавшихся его не было. Несколько дней назад он видел его на районе, – доложил Джек Браун.
– Тогда чего мы ждем. По машинам, – приказал Красавчег.
Пробираться сквозь джунгли на колесах непросто. Вот если бы к переднему бамперу приделать электропилы, задача существенно облегчилась бы. Можно было пешком по прямой, но тогда мы опоздаем. А так нам пришлось рулить и выруливать, объезжая заросли кустарников и густых колоний молодых деревьев, не поддающихся опознанию. Ухабы и кочки, овраги и горушки – мы собирали все. Там, где раньше лежала хорошая асфальтовая дорога, ныне даже намека на нее не осталось. Все заполонил лес.
– Подбрось да выбрось, – оценил я степень бедствия.
Остальные промолчали.
Впереди показалась пятиэтажка. Ее почти не было видно из-за густой сети вьющихся растений, которая накрыла дом с крышей. От жилого здания ничего не осталось. Стекла выбиты, двери снесены, внутри все заполонили растения. Джунгли проглотили дом и успели его переварить.
Мы миновали здание и выбрались на Песчаную улицу, теперь она могла по праву именоваться Зеленой. Все поросло травой и деревьями. От них не спрятаться, не скрыться. Вдалеке виднелся одноэтажный домик, лишенный растительности. Складывалось впечатление, что джунгли старательно обходили его стороной.
– Нам туда, – указал Филин на домик.
Похоже, мои подозрения подтвердились.
При нашем приближении джунгли заволновались, растения зашевелились, поползли, словно зеленые змеи, на дорогу, стараясь преградить нам путь. Мы продолжали движение, давили ползучую гадость сколько могли, но вскоре машина забуксовала. Филин выглянул из окна на улицу и сообщил с кислой миной:
– Колес больше нет. Зелень одна. Дальше не проедем. Придется пешком.
Если нас на колесах остановили, то пешком – верная гибель от разбушевавшейся флоры.
– Лучше по воздуху, – нашел я выход.
Один за другим мы взмыли из машины и направились к уцелевшему дому. Джунгли пытались нас поймать, бросали нам навстречу лианы, вьющиеся побеги, ветви деревьев, но они были слишком медлительны для нас. Хотя Филина зацепило. Звонкую оплеуху влепила ему зеленой плетью агрессивная флора. Он завертелся волчком и отлетел назад. Тут же его повязали несколько растений, а два черных, словно обугленных дерева вцепились в него с разных сторон и стали перетягивать каждый в свою сторону.
Я оглянулся на Филина. Его измученные глаза молили о пощаде. Потерпи, парень, сейчас мы постараемся тебе помочь. Не все еще потеряно, хотя следует поторопиться, долго он не протянет.
Мы приземлились на пороге резиденции Кости Бамбука и ринулись на штурм. Двери открыты настежь, словно нас ждали.
Обнаженный по пояс Костя Бамбук восседал на импровизированном троне из старого оплетенного плющом кресла прямо по центру гостиной. Вид у него был надменный и глупый одновременно. Он окинул нас насмешливым взглядом и грозно, с нотками высокомерия, произнес:
– Что забыли в моих владениях? Почто тревожите меня?
– Подбрось да выбрось, Бамбук. Кончай балаган, сворачивай свою зеленую революцию. Люди жить хотят, тихо, мирно, твоя растительность мешает.
– А люди мешают моей растительности, – ответил Бамбук.
– Может, сгонять в участок да Злого с Зеленым выпустить. Они мигом тут восстановят статус-кво, – наклонился ко мне Красавчег и зашептал рациональные предложения.
– Пока ты будешь туда-сюда мотаться, Филина порвут как грелку, – ответил я ему шепотом сквозь зубы.
– Зачем вы пришли, преподобный? – спросил Бамбук, почесывая волосатую голую грудь.
– Пришел просить тебя как человека оставить город в покое и взять свой талант под контроль.
– Но я не человек, я альтер. Не путай. Какое мне дело до других людей? И с чего ты решил, что я не контролирую свой талант? Еще как контролирую. Если бы не контролировал, то Филина давно бы разнесли на кусочки. А так еще держится, старая ищейка.
Бамбук протянул руку, и в нашу сторону устремилась быстро растущая зеленая лиана, на конце которой болталась бутылка с янтарной жидкостью.
– Угощайтесь, мужики. Хороший вискарик, нечего сказать. Берег для самых лучших моментов.
– И ты считаешь, что лучший момент настал? – спросил я.
– А то как же. Самый что ни на есть лучший. Лучше не бывает. Раньше-то оно как было, все люди как люди. Работа, увлечения, у каждого талант особый, приятный. А Бамбук, ну что с него взять, только разве что дровишек к осени. И то на фига они нужны, когда у каждого центральное отопление проведено. Да вот под Новый год ёлок вырастить у каждого во дворе. Тут заказчиков всегда завались. Целый месяц в трудах. Потом два месяца убирать за праздником. А так все снисходительно относились к Бамбуку. В мире камня я самый бесполезный альтер. Там, где царят камень и бетон, зелень ни к чему. Так все считают. Все, но не я. А тут у меня появился шанс всем доказать, всех наказать, всех поставить на место. Кстати, а чего вы не пьете? Брезгуете моим вискариком?
Джек Браун взял бутылку из зеленой руки, посмотрел на меня, на Красавчега, получил наше одобрение, свинтил пробку и сделал большой глоток. Закашлялся и передал бутылку Красавчегу. Злить Бамбука сейчас нельзя. А то он нам полгорода разнесет. Так что если сказал – пить, то надо уважить человека.
– Что-то ты слишком силен стал. Не боишься выпустить всю эту зеленую массу из-под контроля? – спросил я, разглядывая Бамбука.
Похоже, просто уболтать его не получится. Придется напрямую воздействовать, подключать преподобного на полную катушку, иначе быть беде.
– Это вам надо беспокоиться, а не мне. Даже если я утрачу власть над зеленым царством, то пострадает Большой Исток, а не я. Дети не станут тревожить покой своего родителя и уж ни в коем случае не причинят мне никакого вреда, – самоуверенно заявил Бамбук.
– Сейчас бы сюда Диму Стекляшку в состоянии полной прозрачности. Он бы незаметно подкрался к эбонвивану и тюкнул его по голове. А там в Дом Покоя на вечное поселение, чтобы другим неповадно было, – заявил Ник Красавчег.
Сложившаяся ситуация изрядно его раздражала, и он не собирался скрывать неприязнь перед зарвавшимся выскочкой, каким считал Костю Бамбука.
– Поосторожней, шериф, вы на моей земле. Здесь я царь и бог.
– До той поры, пока к тебе не подобрался Дима Стекляшка или кто еще.
– Хватит! – Костя Бамбук вскочил с трона. – Какая наглость заявляться ко мне и качать права, да еще и оскорблять меня в моем же собственном доме. Я требую ключи от города и сумму в…
Я не стал ждать, пока он озвучит требования. Я активировал свои способности и напал. Я вторгся в его сознание, не встретив помех на пути, в считаные секунды я разглядел его истинную сущность и нашел способ воздействия. В скором времени Костя Бамбук стал моей марионеткой, моей собственностью и ничем больше. Я распорядился отпустить Филина и увидел миллионами крохотных зеленых глаз, как Филин освобождается от пут и проверяет, все ли у него цело. Следующий шаг – приказ о начале отступления с последующей самоликвидацией. Миллионы возмущенных голосов в голове, но я заставил Бамбука настоять на своем, и джунгли начали отступать, освобождая захваченную территорию Песков. Я убедился в том, что процесс необратим и больше не требует пристального контроля Кости Бамбука, после чего отключил его сознание.
– Можете пеленать болезного, – сказал я.
В гостиной появился Филин, потирающий правое запястье. По всей видимости, вывих.
– Сопроводить Бамбука в Дом Покоя. Сдать на попечение Одноглазого, – распорядился Джек Браун.
Теперь Бамбук больше не наша головная боль. Хотя, конечно, как сказать. Голова у меня раскалывалась, как всякий раз, когда я пользовался талантом. Слава богу, прибегать к крайним мерам мне доводилось редко.
– Поехали в участок. Надо найти Дирижера. Пока он, подбрось да выбрось, не угробил Большой Исток своими выходками.
Красавчег кивнул и первым направился на свободную от зелени улицу.

* * *

– Какие у нас новости? Что удалось узнать? – спросил я, переступая порог кабинета шерифа.
Карма сидела за рабочим столом Красавчега и просматривала сводку чрезвычайных происшествий по городу. Выглядела она утомленной, но довольной.
– На Большом Истоке неспокойно. Если в двух словах, – ответила она.
– А если подробнее? – спросил Красавчег.
– Сэм Вселенная расшалился не на шутку. Полностью вышел из-под контроля. Боря Магистр пришел в себя, отправился его утихомиривать. Но ситуация нестабильна. Того и гляди Магистр опять рассудком помрачится, тогда жди беды.
– Жди беды – название для романа о нашей жизни, – сказал я.
– Что сделано для контроля ситуации? – спросил Красавчег.
– За Магистром Сэм Буревестник наблюдает. Если что пойдет неправильно, то будет бить тревогу. Тревога, конечно, обидится, но выбора нет, – доложила Карма.
– Как мы продвинулись по пути поимки Дирижера? – задал я самый волнующий всех вопрос.
– Если топтанье на месте можно оценить как продвижение, то очень даже успешно, – с досадой в голосе заявила Карма. – Я составила динамическую карту происшествий, куда заносятся все вспышки бесконтрольного проявления энергетических выплесков. Состояние постоянно обновляется, и мы можем анализировать географическое распространение явления.
– Хорошо сказала, – оценил Красавчег. – Так, чтоя ни хрена не понял. А если понашему, по-человечески?
– Назовем это вирусом. Вспышка отражается на карте. И мы можем отслеживать его распространение по городу, – упростила подачу материала Карма.
– И как выглядит эта карта? – поинтересовался я.
Карма развернула экран компьютера, и мы увидели охваченный красным пламенем Большой Исток.
– Посмотрим правде в глаза: наш Дирижер скоро откроет портал к черному дубу, и мы захлебнемся в силе. То, что происходит сейчас, покажется нам детским лепетом, – сказала она.
– Какие предложения?
– У меня лично пока никаких предложений, но вдруг кто-то сверкнет гениальной мыслью, – признался я.
– На карте виднеется шесть белых пятен. Так сказать, лакун, в которых ничего не происходит, – показала Карма.
– Ну, это пока ничего не происходит. То, что во время пожара парочка деревьев не в огне, не значит, что они скоро не сгорят дотла, – поправил ее Красавчег.
– Согласна. Но в месте открытия портала энергия не застаивается, она растекается в разные стороны. В результате там должно быть самое спокойное место. Я думаю, что за одним из этих белых пятен может скрываться наш Дирижер. Предлагаю распределить объекты между нами и проверить каждый.
– За неимением лучшего будем довольствоваться малым, – согласился я с предложением Кармы.
Следующие четверть часа мы занимались распределением территории. Нам с Красавчегом достались больница, кладбище и район Дикого поля, в основном занятого жилыми домами. Джек Браун и Карма взяли на себя остальные три точки. Не тратя времени попусту, мы разъехались по объектам. В сопровождение прихватили трех кентавров. Мало ли что случится, потребуется силовая поддержка или просто за пивом сгонять.

* * *

– А на кладбище все спокойненько, – сказал Ник Красавчег, разглядывая ровные ряды надгробий и памятников.
– А ты что ожидал? Что зомбяки из-под земли как грибы полезут? Так холодно сейчас. Земля промерзла. Зима на носу. Вот и лежат как миленькие, мерзнут, – заявил я.
Красавчег посмотрел на меня как на умалишенного, но не сказал ни слова.
– Куда дальше? – спросил я. – Предлагаю проехаться по Дикому полю. Мне уже одно название доверия не внушает.
Позади нас переминались с ноги на ногу кентавры. За последние несколько дней они так умучились, что готовы были лечь спать прямо тут, на голую землю. Трое суток без отдыха, нельзя же как полноценный отдых расценивать пару часов на сон, что им удавалось урвать между вызовами. Но делать нечего, надо перетерпеть кризис. Когда все уляжется, тогда и отдохнем знатно. Об этом кентаврам несколько раз авторитетно заявил Ник Красавчег. Судя по кислым физиономиям и полному равнодушию в глазах, не очень-то они верили шерифу.
– На Дикое поле, так на Дикое поле. Там живет парочка занимательных личностей, которые вполне могли бы устроить неприятности. А здесь некому бучу наводить. Хотя и для Дирижера место удобное. Есть где спрятаться.
– Это ты, конечно, зришь в корень, Ник. Только я ни одной живой души не вижу. Не обыскивать же нам все склепы, в конце концов.
– Преподобный, меня жуть берет от этого места. Так что ползанье по склепам давай оставим на потом.
Я чувствовал, что мы совершаем ошибку. Если Дирижер спрятался на кладбище, и мы уедем, не проверив его, то, возможно, упустим возможность предотвратить катастрофу. И хотя у меня у самого душа не лежала ползать по могилам, но выбора не было. Надо брать себя в руки и делать то, зачем мы сюда приехали.
Но тут вмешалась сама судьба. Могильный камень на ближайшем к нам участке раскололся на две части, половинки разлетелись в стороны, земля зашевелилась, словно ее перерывали миллионы дождевых червей. И как в классическом фильме ужасов, из земли пробилась рука, сжатая в кулак. Кулак разжался, показывая нам костлявый средний палец, на котором сохранились фрагменты плоти.
– Накаркал, преподобный. Земля мерзлая, земля мерзлая. Зомбяки не полезут. Вот те, получи и распишись, – Красавчег зло выругался.
Позади послышался звук упавшего тела. Кажется, кто- то из наших кентавров не выдержал напряженного дня.
– Подбрось да выбрось, у нас налицо оживший мертвец. И он скоро откопается.
– Не нравится мне все это, – подал слабый голос один из кентавров.
На соседних могилах началось похожее копошение. Словно несколько десятков птенцов решили вылупиться и покинуть гигантскую кладку. Из первой могилы показалась уже вторая рука. Покойник облокотился о землю и пытался вытянуть тело на поверхность. Жалкое и в то же время устрашающее зрелище.
– Рассуждаем логически. Мертвое тело не обладает силой воли и сознанием. Само откопаться оно не могло. Кто-то поднимает тела из могил. И этот кто-то находится поблизости, – я обернулся по сторонам, пытаясь найти злоумышленника.
– За кладбище Даша Могильщица отвечает. Бой- баба. Ее не только покойники, даже живые побаиваются, – сказал один из кентавров.
– Приведите товарища в чувство, – приказал Ник Красавчег. – Нам может понадобиться вся мощь правоохранительных органов. Не каждый день с бой-бабой воевать приходится.
Кентавры тотчас выполнили приказ шефа. Поставили на ноги хлипкого духом приятеля. Он выглядел растерянным и бледным, хлопал глазами и судорожно дышал, словно у него кто-то пытался отобрать воздух.
– Где эта Даша живет? – поинтересовался я.
– Ее сторожка находится в той стороне, – показал направо один из кентавров.
Мы направились в указанном направлении. Сначала шли быстрым шагом, а вскоре перешли на бег. Покойники уже наполовину выбрались из могил. Выглядели ужасно неопрятно, несвеже, дурно пахли и, судя по оскаленным в приветливых улыбках пастям, страдали от долгого душевного воздержания.
– Что будем делать? – спросил я, стараясь сохранить ровное дыхание. Беседовать на бегу весьма неудобно.
– Доверься мне. Уж что-что, а с бабами я умею разговаривать, – заверил меня Красавчег.
Он, вероятно, состроил жуткую гримасу, но всю степень его обаяния я не мог оценить, поскольку смотрел строго по курсу.
Вдалеке показалась сторожка, но путь нам преградила парочка полуразложившихся покойников. Вглядываться в них не хотелось. Не дай бог кого узнаю и запомню на всю жизнь в таком виде. Может, человек при жизни был хорошим, а в памяти останется как гниющая никчемная тушка. Они тянули к нам руки, жутко урчали и скалили зубы.
Красавчег первым налетел на преграду, впечатал ногу в промежность одного из ходячих мертвецов, но это не произвело на него никакого впечатления. Мужских причиндалов у него давно не было, вот и болеть нечему. Но мертвец, похоже, все-таки обиделся, схватил Красавчега за ногу, рванул на себя. Ник упал, а мертвяк потянул его ногу ко рту. Жуткое зрелище. К тому же к нашей сладкой парочке уже тащились новые трупы, желающие полакомиться свежим мяском.
– Руки прочь от моего друга! – взревел я и набросился на оголодавшего покойника. Мне удалось сбить его с ног, в то время как кентавры помогали подняться Красавчегу.
– Валите мертвечину, – скомандовал Ник.
И кентавры потянулись к оружию.
Мы вбежали на порог сторожки, а позади нас звучали частые пистолетные выстрелы.
Бой-бабу мы застали на месте работы. Она сидела в сторожке и раскладывала пасьянс черными картами, приговаривая что-то под нос.
– Дамочка, остановите безумие снаружи, или я устрою безумие внутри, – огласил громким криком помещение Ник Красавчег.
Заявление, надо сказать, двусмысленное. Пока поймешь, что к чему, тут и сказке конец.
Даша Могильщица от нахального вторжения потеряла дар речи. Руки с картами застыли в воздухе, челюсть отпала в удивлении, глаза стали похожи на два фиолетовых блюдца.
Красавчег не терял времени даром и продолжил атаку. Он кривлялся и стелился, охмурял и околдовывал, очаровывал и флиртовал. Вскоре Дарья Могильщица позабыла обо всех своих притязаниях на царство мертвых и думать могла только о нашем шерифе. А если приглядеться, то девочка ничего. Вполне себе красивая. Не так страшна бой-баба, как ее малюют. Когда Красавчег ее окончательно уговорил на первое свидание, на второе свидание, на первую ночь и на все последующие, кентавры повязали Дашу Могильщицу тепленькой, даже пикнуть не успела. Карты сложили обратно в коробочку, упаковали в полиэтиленовый пакет как вещественное доказательство самой что ни на есть подлой некромантии.
– Везите ее в участок, – распорядился Ник.
– Но как же я? – жалобно простонала размякшая Даша.
– Не боись, дорогая, я скоро приеду, – пообещал Ник.
Он подарил ей одну из самых кошмарных (очаровательных) своих улыбок. Даша захлопала глазами и позволила кентаврам делать с ней все, что они захотят. Они захотели выполнить приказ шерифа и увлекли гражданку за собой. Снаружи было тихо и спокойно. Покойнички лежали повсюду на земле в неестественных позах. Где их застало убийственное обаяние Ника Красавчега, там и полегли.
– Подбрось да выбрось, ловко ты ее, – оценил я.
– Ловкость губ и никакого мошенничества, – отмахнулся он.
В этот момент в кармане зазвонил телефон. Я вытащил трубку и ответил. Звонила Карма.
– Мы нашли Дирижера. Приезжайте к городской библиотеке. И побыстрее. Еще чуть-чуть, и назад дороги не будет.

* * *

Здание городской библиотеки выглядело умиротворенным и надежным, словно средневековая крепость. Только у нас на Большом Истоке за тихим и спокойным фасадом часто скрывается настоящая катастрофа. Первое впечатление всегда обманчиво.
Мы прилетели вовремя. Еще бы чуть-чуть, и Джек Браун в компании Кармы пошли бы на штурм библиотеки. Очень уж нетерпеливый вид у них был. Да и промедление смерти подобно. Борис Магистр сдался под напором хаоса и вместо того, чтобы утихомирить Сэма Вселенную, устроил публичную лекцию на одной из центральных площадей города. Больше сотни альтеров пришли поглазеть на бесплатный цирк и попались в паутину учительского таланта Магистра. Если его не остановить, то через пару часов он заучит всех до смерти.
Но каково же было мое удивление, когда рядом с Кармой я увидел Риту Мотылька.
– А она здесь зачем? – строго спросил Красавчег.
– Я решила заручиться ее поддержкой, – объяснила Карма.
– Мне не удалось ее остановить, – поспешил откреститься Джек Браун.
Он, видно, считал, что мы будем во всем винить его.
– Почему вы решили, что это здесь? – спросил Красавчег.
– Мотылек почувствовала воздействие чемодана.
– Показывай дорогу. Вперед не суйся, старайся быть на втором плане. Мы с экспериментатором хреновым сами разберемся, – инструктировал Риту Красавчег.
А я разглядывал здание библиотеки. Мы уже второй раз за последние несколько месяцев приехали на происшествие в библиотеку. В прошлый раз неизвестный злоумышленник похитил книжные стеллажи со всем содержимым прямо на глазах у библиотекарши. Позже мы поймали незадачливого вора. Им оказался Антон Весельчак, подросток с особым талантом. Все, что он рисовал, исчезало из нашего мира и переносилось в истинный мир, к черному дубу с красной листвой. И вот круг замкнулся, мы снова у здания библиотеки, и снова дело связано с истинным миром. Просто совпадение? Или закономерность?
– В библиотеке полно народу. Они даже не подозревают, что город сошел с ума, – доложил Джек Браун.
– Наша задача – добраться до Дирижера так, чтобы никто не пострадал. Пусть все свободные кентавры оцепят здание библиотеки. И стараются держаться в тени. Мы не должны спугнуть негодяя раньше времени, – приказал Ник Красавчег. – Сегодня здесь все закончится. Останется или наш привычный мир, или безумный Дирижер.
– Почему ты думаешь, что он безумен? Может, он не знает, что творит? – спросил я.
– Чую я, что все он знает. И ему на все плевать. Главное – только его цель, а остальное все в отсев.
Мы направились к зданию библиотеки. Оставалось надеяться, что Дирижер не сидит сейчас на подоконнике и не пялится в окно. Потому что шериф в компании преподобного явно не к добру. Если он нас увидит, то скроется вместе с чемоданом, и тогда финита ля комедия. Мы упустим последний шанс вернуть мир в привычное русло.
В холле библиотеки ни одной живой души, словно попрятались все. Рита Мотылек уверенно направилась к лестнице на второй этаж. Там располагались научные залы и администрация. Она словно забыла обо всем, что ей говорил Красавчег. Какой там второй план, она решительно взяла лидерство в свои руки. Словно гончая, она шла по следу, не замечая ничего постороннего на пути.
Мы миновали исторический зал, зал биологии и химии и углубились в административный корпус. Сомнений не оставалось: Дирижер – один из сотрудников библиотеки. Мотылек не сбавляла темп. Если двигаться с такой скоростью, то мы вылетим под раздачу и огребем по полной, даже не успев сказать «ух ты». Красавчег тоже это почувствовал и притормозил девушку. Она не сразу поняла, что от нее хотят. Близость сокровенного чемодана сводила ее с ума. Не пришлось бы нам после этих приключений возвращать девушку в Дом Покоя.
Красавчег оттеснил Риту за спину и возглавил отряд. Теперь она ему показывала, куда идти, но было видно, что Мотылек с трудом сдерживается, чтобы не побежать вперед на зов артефакта.
Наконец наш путь закончился. Мы остановились возле дверей директора библиотеки Цера Хаоса, так значилось на табличке. Почему-то я не сомневался, что Дирижером окажется именно он. Правда, оставалась вероятность, что кто-то чужой оккупировал кабинет директора и занимается там своими черными делишками.
Мы ворвались внутрь, и последние сомнения рассеялись. Цер Хаос в старомодном коричневом костюме при белой рубашке и больших очках в толстой роговой оправе склонился над старым чемоданом, ранее принадлежавшим Мотыльку. Эту старую рухлядь я ни с чем не спутаю. Створки чемодана приоткрыты, словно врата в неведомое, и изнутри льется белый теплый свет.
– Подбрось да выбрось, остановитесь! – потребовал я.
Цер Хаос оторвался от чемодана и уставился на нас с нескрываемым интересом. Он был царем и богом в библиотеке и никак не ожидал, что здесь его накроют с поличным. Его красные глаза слезились, а руки скрючены у груди, словно лапки богомола.
– Убирайтесь прочь. Прочь, я сказал! – проревел Цер Хаос.
– То, что вы делаете, разрушает наш мир. Немедленно остановитесь, – попытался я воззвать к его разуму.
Взгляд истинным зрением, но тщетно. Цер Хаос закрыт для меня, словно окутан плотным театральным занавесом. Еще никогда талант не подводил меня. Я на мгновение даже испугался, и библиотекарь почувствовал слабину.
Цер Хаос схватился за ручки чемодана и потянул в разные стороны. Ник Красавчег и Джек Браун бросились наперехват. Но Цер Хаос встретил их выплеском силы. Он черпал энергию прямо из источника и чувствовал свое всемогущество. Красавчега и Джека Брауна разбросало в разные стороны, как кегли в кегельбане.
Цер Хаос уставился на меня и произнес:
– Не мешайте мне. Вы все равно не сможете помешать. Я очень долго шел к цели. Не становитесь на пути, преподобный. Я растопчу вас и не замечу.
– Давайте поговорим. Зачем вам это нужно? – я цеплялся за последнюю надежду уболтать сумасшедшего библиотекаря, тем самым отложить казнь нашего мира хотя бы на пару минут. – В этом нет никакого смысла. Мир погибнет. Уже сейчас он трещит по швам. Разве вы этого не видите?
– Мне все равно, что будет с миром. Тот, кто владеет переправой, владеет всем. Я был всего лишь жалким библиотекарем со скромным талантом абсолютной памяти. Да кому вообще нужен такой талант. Помнить каждую строчку прочитанной книги, каждый кадр увиденного фильма. Более бесполезного таланта и придумать нельзя. Но теперь я смогу переписать свой путь. Изменить себя. Переправа позволяет открыть в себе новые таланты, наполнить их мощью. Я стану самым могущественным человеком на земле. Зачем мне Большой Исток, жалкий городишко с кучей неудачников, когда я могу владеть всем миром.
На наших глазах чемодан раскрывался, как древняя книга. Свет становился все ярче и ярче, и мне даже начало казаться, что я вижу сквозь этот свет силуэт огромного черного дерева.
– Тот, кто владеет источником силы, владеет всем. Я давно следил за вашей странной компанией. Я знал, что вы рано или поздно выведете меня к Переправе. Я читал о ней в книге. И теперь я буду наблюдать, как меняется мир, во главе которого я встану.
Мы ничего не могли поделать. Я, как ни бился, не мог пробить завесу библиотекаря, чтобы воздействовать на него. Ник Красавчег пытался подняться на ноги, но на ближайшее время он выведен из игры. Джек Браун лежал на полу возле книжного шкафа и не подавал признаков жизни. Карма застыла как статуя. От ее таланта врача сейчас мало толку. Но я совсем позабыл о Рите Мотыльке. А она помнила, зачем пришла.
Поглощенный моей скромной персоной, Цер Хаос внимания не обращал на остальных героев сцены. Большая ошибка. Рита Мотылек пристально смотрела на него. Если раньше ее силой владел испуг, страх перед возможным насилием, то теперь она полностью подчинила талант себе. Цер Хаос и не подозревал, что эта красивая девушка выворачивает его наизнанку.
– Кто вы такие, альтеры? Жалкая горстка неудачников. Вы заперлись в своей резервации и знать не знаете, что творится на Большой земле. А все самое интересное и важное происходит именно там. Вы, люди будущего, ушли в тень, оставили землю прошлому. Глупцы. Идиоты, – разорялся библиотекарь.
Внезапно он замер, словно столкнулся с чем-то страшным, и испуганно уставился на Риту. Он почувствовал в себе изменения, пытался взять их под контроль, стремился установить контакт со своим телом, но все безуспешно. Его еще не оформившийся новый талант, залитый первородной энергией под завязку, обратился против него.
Цер Хаос стоял, выпучив глаза. Пот ручьями бежал по его лицу. Он и слова вымолвить не мог. Мотылек улыбалась. Она исполнила свою миссию. Последний натиск, и Цер Хаос взорвался изнутри, оставив после себя лишь колченогую табуретку.
– Похоже, новый талант, о котором говорил этот псих, был метаморфизм, – простонал Ник Красавчег.
Он уже стоял на ногах, но выглядел неважно.
Карма бросилась к чемодану и захлопнула его, перерезая пуповину с истинным миром.
– Я бы сейчас выпил пару стаканов виски, – пожаловался Красавчег.
Джек Браун зашевелился, медленно и неуверенно сел, привалившись спиной к стене.
– Подбрось да выбрось, кажется, все закончилось, – сказал я.
И на этом правда все закончилось. По крайней мере, для Дирижера.

* * *

– Я распорядился отправить табурет в Дом Покоя. Там ему самое место, – доложил Ник Красавчег.
Он сидел с видом страдальца в любимом кресле на моем крыльце и потягивал превосходное виски через соломинку.
Прошло всего несколько дней, как мы разрулили ситуацию с Дирижером, но Большой Исток вернулся к прежнему ритму жизни. Жители города и вспоминать не хотели, что творили всего несколько дней назад. Наваждение схлынуло, и осталось только горькое послевкусие, о котором все пытались срочно забыть.
– И что? Теперь мы лишились библиотекаря? – спросил я.
– Свято место пусто не бывает. Лучше уж совсем без библиотеки, чем с таким, как Цер Хаос. Мы покопались в его записях. Он оставил после себя много заметок. Так вот, к некоторым ЧП в нашем городе этот старикашка приложил свою руку.
– Каким образом?
– Тут одного подтолкнул, там другому подсказал. Третьего надоумил. Сейчас ведется следствие. Как только картина прояснится, я тебе расскажу обо всем в подробностях. Одно сейчас точно могу сказать: ненавидел он альтеров больше всего на свете. Особенно тех, кто постоянно был в центре внимания общественности. И старался сжить их со света всеми способами. А поскольку талант у него мирный, скромный, то и способы он подбирал изощренные, но не сверхъестественные. Сам он никому не мог причинить вреда, поэтому загребал жар чужими руками.
– Зависть – плохое чувство, – сказал я и потянулся за сигарой.
– Скажи, Крейн, и что, теперь мы заживем тихо и счастливо? Больше у нас не будет ничего такого? Скукотища наступит повсеместная? – спросил Красавчег.
– Сомневаюсь я. Большой Исток не может жить спокойно. Тут все время что-то случается. Так что покой нам только снится.
Красавчег с надеждой улыбнулся и сделал глоток виски.
Моим словам суждено было сбыться совсем-совсем скоро. Буквально через несколько дней, но пока мы наслаждались короткими минутами покоя.
Большой Исток засыпал в предвкушении грядущих приключений.

Ирина Лазаренко 
Единожды вкусивший

– Заключать договоры с едой? – медленно проговаривает Ауз.
Он обводит взглядом других Вышних и в глазах каждого видит отражение собственной недоуменной брезгливости. Он держит паузу, и в гулком каменном зале висит напряженная тишина, которую только подчеркивает чье-то сиплое дыхание и хруст пыли под ногами древ-него ящера.
Ящер высоченный и сильный, он колонной возвышается позади Ауза и хранит скучающее выражение лица, насколько у такого лица вообще может быть выражение. Рассматривает остальных семерых Вышних с усмешкой, как бы говоря: «Да всё я понимаю!», и от этой усмешки они сердятся.
Выскочка! Стал Вышним поперек всех правил – но тут ничего не поделаешь, пришлось стиснуть клыки и принять его; да тем бы всё и кончилось, если бы он не принялся крушить остальные устои – с тем же изяществом бешеного медведя!
У ног древ-него лежит большой волк с зябко-серыми глазами.
– Договоры с едой, – повторяет Ауз.
С этими словами он растопыривает костлявую пятерню и загибает один палец с видом человека, забивающего гвоздь в крышку гроба любимого родственника. В пальце громко хрустит.
– Приручение зверей, – загибается еще один палец.
Вышние дружно издают осуждающее «У-у-у!» Древ-ний разевает пасть в усмешке. Клычки у него маленькие, потому оскал – несерьезный, издевательский. Волк медленно поворачивает голову с навострившимися ушами, смотрит промозглым взглядом на Ауза, и тот мимовольно передергивает плечами.
– Открытое житьё! – почти рявкает он и загибает третий палец, а под каменным потолком несколько раз прокатывается затихающее «жить-жить-жить…»
Вышние единодушно решают: «О-о-о!» Ящер закатывает глаза. Он знает, что породные вампиры с долей презрения относятся к обращенным, и что сам вид обращенного, который стал Вышним, подогревает их возмущение, что оно достигло предела – но потому древ-ний спокоен, ведь хуже уже не будет.
– И что ты скажешь на это? – Ауз оборачивается к нему всем костлявым телом, а большой живот его, похожий на привязанный мешок, торчит набекрень.
Ауз смотрит на древ-него снизу вверх, хотя это древнему пристало бы опуститься на колено и почтительно внимать самому старому Вышнему. Вот что получается, когда молодые обращенные вампиры оказываются на самом верху, где им вовсе не место – сплошной позор и возмущение!
Ящер складывает на груди мускулистые руки, отчего Аузу становится совсем уж не по себе, и размашистым, изящным движением обвивает свои ноги хвостом. Волк, послушный какому-то неясному сигналу, поднимается на передние лапы.
– Я скажу, что советую и вам сделать то же самое, если жизнь и рассудок дороги вам.
Ящер ждет яростных криков в ответ, но Вышние настолько потрясены его наглым предложением, что не издают ни звука, а потом уж он не дает им такой возможности, принимаясь говорить:
– Да, я сломал ко всякой матери некоторые устои, ну так это пошло им только на пользу, знаете, почему? Потому что это были хреновые устои, замшелые и кривые, как пальцы Ауза, они были замешаны на вашем страхе, нравится вам это или нет.
Вышние вскакивают с мест и сердито кричат, но ящер властно рявкает:
– Заткнитесь!
Вампиры, опешив, на миг умолкают, и в этот миг древ-ний произносит:
– Ваши устои – лишь страх перед едой!
И Вышние уже не могут его перебить, потому что он сказал нечто… удивительное. Глупое. Неприятное. Такое же нахальное и неохватное разумом, как он сам. Но удивительное.
– Перед теми, кого вы называете едой, – проговаривает древ-ний, – и в этом названии больше лукавства, чем правды, потому что мы предпочитаем пить многокровных и тупых животных, а людей и орков мы больше боимся, чем пьём. Даже если местами нас сидит по пещерам и погостам больше, чем их живёт в окрестностях, мы все равно таимся и трясёмся, боясь разоблачений. И да, мы правильно делаем, потому что не нам принадлежит этот мир. Он – их, людей и орков, их детей, и даже у прирученной ими скотины больше прав на этот мир, потому что по ночам, когда наступает наше время, он не живёт по-настоящему, потому что это они его оживляют, а не мы, и если вдруг завтра мы убьём их всех, то мир не станет нашим – он станет мёртвым.
Теперь ящер обводит взглядом Вышних, и взгляд этот – требовательный, умный, клокочущий. В нём нет ни капли смирения, ни доли покорности, и от этого Вышним неуютно, потому что они привыкли к подчинению, привыкли знать всё лучше всех и пояснять другим, как устроен их ночной мир.
– Мы – паразиты, – заключает ящер, – мы ничего не создаем и ничему не даём прорастать. Именно за это нас не любят и будут не любить дальше, даже если завтра мы перестанем пить кровь и начнем питаться, бэ-э-э, нектаром трав и прочей солнечной мутью.
Волк по-собачьи толкает руку ящера носом, и древний рассеянно чешет его за ухом.
– Деревня возле моего погоста стояла на хорошем торговом пути, но он захирел после мора, когда вымерли поселения, а в лесах развелись разбойники и дикие звери. Моя семья привела в порядок ближнюю часть пути, мы перебрались в деревню, стали разводить скот для питания, приручили лесных зверей, разогнали разбойников. Нашлись грамотеи, что сочинили письма в торговые гильдии. Путь понемногу стал оживать, за эти пару лет путники даже привыкли к нам. Мы пьём только животных, ни один человек не пострадал на нашем отрезке пути; мы построили для них спальный дом в виду нашей деревни, а теперь там разросся целый двор: кузня завелась, лавка, конюшня…
– Мы не живём в открытую! – топает ногой Ауз. – Мы не селимся в деревнях!
– Ну и болваны, – ящер дергает хвостом, и видно, что Ауз едва не отшатывается. – В склепах не так приятно, как в нормальных домах, даже если ты напрочь об этом забыл. Мы можем жить в деревне и живём – никакой разницы, разве что ставни наши всегда закрыты, потому что дневной свет – это единственная невыносимая гадость, которая подстерегает нас наверху.
Вышние молчат.
– Моя семья стала полезна тем, кому принадлежит мир, – заканчивает ящер. – И мир принял нас, когда увидел, что мы не представляем угрозы, и дружба с нами приносит выгоды. Ну и чего в этом такого жуткого, что почтенного Ауза трясучкой накрыло? Зачем понадобилось собирать тут всех Вышних края, я спрашиваю? Посмотреть на меня злобными глазами? Ну давайте, смотрите… мудрейшие.

Они действительно смотрят, но не злобно, а очень- очень удивленно.
– Это правда, что в твоей деревне живут орки? – спрашивает Урзул, крупная серокожая Вышняя из породы бессонных вампиров. Она сама немного похожа на орчиху.
– Не в самой деревне, а в спальном доме, – отвечает ящер и, оценив окончательно обалдевшие лица остальных, поясняет: – Они хорошо умеют ходить за скотом, понимают его, лечат, с ними козы стали сильнее и толще. Эти орки – одиночки, им некуда податься, их никто не хватится. Они сами к нам пришли, мы не вынуждали и даже не звали, но коль уж они приперлись. ну скажите, мудрейшие и древнейшие, вы на моем месте что бы сделали? Выпили орков и продолжали самостоятельно пасти скот?
Вышние переглядываются, тихий ропот трогает каменные стены зала, пару раз взвиваясь до быстрого шепота спорщиков. Ящер снова ухмыляется: вот и зашаталось собранное тобой единство, Ауз – видишь, Вышние, в головах у которых осталось что-то помимо упертости, начали думать, а это ведь так интерес-сно, да?
Ауз тоже видит это и понимает, что ситуация оборачивается не в его пользу.
– Нам нужно решить, как отнестись к этому, – слабым голосом говорит он. – Нам нужно всё оценить и учесть. Давайте пока. разойдемся по своим семьям, а потом.
Но Вышние еще очень долго никуда не расходятся, они окружают ящера и задают ему сотни вопросов, и ящер с удовольствием всем им отвечает, а волк запоминает запахи и повадки каждого вампира, что стоит сейчас перед ним.

* * *

В деревне наше возвращение встречают с большим облегчением – шутка ли, Вышний на четыре ночи уехал! Преданность семейства льстит мне, но и пугает – вампиры преданы мне безусловно, потому вся тяжесть принятых решений лежит только на мне, а у меня ведь очень мало опыта.
– Вышний, говорят, третьего дня от нас торговцы уехали и пропали, чего делать-то?
– Волков послали вслед?
– Не, они сразу расчихались и всё, торговцы краску везли, она пахучая, зараза…
Так ли нужно мне было становиться Вышним, не лучше ли быть просто частью семьи, не брать на себя ответственность за два десятка вампирских судеб, не чуять обожающие взгляды каждой чешуйкой, не быть таким невероятно важным – и одиноким?
Нет-нет-нет, если бы я не стал Вышним, семья до сих пор ютилась бы по склепам и жила впроголодь. Не появились бы люди и орки, которые не боятся вампиров, не было бы надежды на новый жизненный уклад. Я всё время что-то затеваю, потому что боюсь остановиться и хорошенько задуматься.
– Вышний, Вышний, а погонщики уже рассказали? Они две лодки перевезли, пока тебя не было, а следом, говорят, еще три лодки придут!
Рассказали, конечно, разве погонщиков заткнешь?
Под мои пальцы подсовывается холодный нос, дыхание щекочет перепонки. Треплю Волка по щеке. Да, и Волка бы тоже здесь не было, и других волков, охраняющих наши владения, и Трех Медведей, таскающих лодки торговцев. Большая часть торговцев – подорожные, они приходят по суше в одиночку или небольшими группами, кто едет на тележке, запряженной осликом, а кто – на ослике или лошади верхом, некоторые вовсе ходят пешими и носят свой товар в больших мешках за спиной. Но самые богатые торговцы, конечно, не приходят, а приплывают. Ниже по реке начинаются непроходимые пороги, так мы научили Трех Медведей возить по суше лодки, и торговцы за это хорошо платят – каждый хочет поскорей доставить свои товары к морю-озеру.
– Вышний, орки снова просят поле засеять.
– Нет.
– Очень просят.
– Нет. Могут взять под огороды еще земли… по полосе каждому.
Позволь засеять поле – потом мельницу затребуют, потом свою торговлю наладят, глазом не моргнешь – целое хозяйство развернется, тогда людей и орков тут будет жить больше, чем нас, а через полвека – еще больше, а там молодые забудут, чьей милостью обрели дом, решат, что не очень-то им нужны вампиры, что сами они справятся с дорогами, зверями и причалами. Нет уж. Обойдутся без своего зерна.
Мы не бедствуем, нам хватает и на зимний корм для коз, и на еду для орков, и на содержание дороги, и на всякие нужды деревни.
Всё хорошо, в общем. Всё, кроме зудящего чувства неустроенности, неугомонённости, которое бессонным ежом вертится у меня в груди и не даёт жить спокойно, как живут теперь все обычные вампиры семьи.
У моего дома топчется человек. Смутно знакомый, мне кажется, я уже видел и эту мясистую сутулую спину под беленой рубашкой, и синие штаны, которые выглядят так, словно их хозяин спал в стогу, и умное живое лицо, словно приставленное от другого человека. Ему лет сорок, верно – в этом возрасте люди не так легко пускаются в дорогу.
К дому я подхожу почти на рассвете, так что не вываливаюсь на человека из темноты, и он не отскакивает с потешными воплями, как это обычно делают люди, а спокойно склоняет голову в вежливом поклоне:
– Вышний.
Я смотрю на него с любопытством: в поклоне нет ничего заискивающего, как обычно бывает у людей и орков, не привыкших к вампирам вообще, а ко мне – в особенности. Привыкшие заискивают тоже, но уже без страха, по привычке. А этот ведет себя так, словно для него естественно быть рядом с кем-то… важным.
– Меня называют Ухо-горло-носорез, – говорит он и улыбается, словно сам придумал это прозвище как глупую шутку. Оно так же не вяжется с его умным лицом, как поношенная одежда.
А я теперь вспоминаю: весной он проезжал мимо с обозом, ехал к какой-то городской шишке, а мне указывали на него и называли его дурацкое прозвище, полученное из-за того, что этот лечитель «так режет душу, что лучше бы тело кромсал».
– Я лечитель расстройств души и памяти, – добавляет он. – Мне сказали, Вышнему могут пригодиться мои умения.
Волк смотрит на меня, а я смотрю на Волка. Когда он был щенком, я не видел в его глазах ничего, кроме ледяной тоски, но потом научился разбирать всякие тонкости. Сейчас он смотрит с надеждой и сомнением – зеркало моего собственного состояния.
Да, я хочу вспомнить всё, что знал до вампирской жизни. С нынешними, ограниченными знаниями о мире вокруг я часто действую ощупью, и мне надоело бояться последствий, о которых я не подумал, потому что о чем-то там забыл.
– Долго объяснять, – говорю я лечителю. – Пойдем в жральню.
Что поделать, придется возвращаться домой днем, когда свет впивается в глаза десятками иголок. Но в спальном доме при жральне вампиры не остаются, ни к чему это. А Вышнему подобное и вовсе не к лицу.
И в свои дома мы людей не приглашаем никогда. Примета плохая: не отвяжешься потом.

* * *

С того дня Носыч, как я прозвал лечителя для краткости, таскается за мной еще одним хвостом… на самом деле нет, но мне кажется, что он преследует меня повсюду. Волка он совсем не боится, слушать не касающиеся его разговоры – тоже не опасается, и я думаю, что лечитель просто напрашивается, чтоб его прикопали где-нибудь в чаще, где ходят только родичи Трех Медведей.
– Поведение Вышнего наводит на мысль, что он ощущает некую вину перед орками, – говорит Носыч.
Мы идем от поселения к деревне, полная луна светит так ярко, что ее свет даже неприятен глазам. Волк трусит впереди.
Только что орки подстерегли меня и снова упрашивали позволить им сеять зерно.
– Не думаю, – говорю я, – скорее они начинают раздражать меня. Скажи, еще два года назад кому-то из них могло прийти в голову подобное – подстеречь в ночи вампира и чего-то требовать от него, а?
Носыч хохочет, от леса в ответ лают волки.
– Еще немного – и я всерьез задумаюсь о стаде орков взамен стада коз, – ворчу себе под нос.
– И всё же мне кажется, в прежней жизни Вышнего были орки, которым Вышний сделал зло.
– Может, и были, – я останавливаюсь. – Я тебя здесь поселил не для того, чтобы слушать непроверяемые домыслы. Я хочу вспомнить. Я сразу тебе сказал, что дело сложное, что вампир, единожды вкусивший крови, скоро забывает свою прошлую жизнь, но ты взялся решить этот вопрос. Так решай его, Носыч, а не корми меня догадками.
Он чешет косматую голову.
– Я понимаю нетерпение Вышнего, но не всё делается скоро. Я делюсь своими предположениями в надежде расшевелить память Вышнего, придать мыслям нужное направление…
Фыркаю и иду дальше, мимо загона, где днем орки доят коз для своих нужд, мимо нашей жральни, где можно попить крови и послушать новости. Хотел бы я зайти туда, как обычный член семьи, выпить и поговорить, послушать и подумать, да просто не делать ничего.
Дверь жральни приоткрыта, дразнит запахом свежей крови, разбавленной теплым вином. Жральный подавала – большой выдумщик.
Нет, не могу. Во-первых, если я зайду, другие вампиры окружат меня вниманием настолько плотно, что для обычных разговоров места уже не останется. Это всегда так. Во-вторых, у нас с Волком другая задача, более важная. Не дают мне покоя те пропавшие торговцы, хотя времени прошло много, но всё же я решил пройти дальше по дороге, точнее – чтобы Волк прошёл.
– Я знаю, что семья Вышнего живет в деревне два года, – говорит Носыч, – и в этих краях кого только не встретишь.
Он идёт на полшага позади меня, довольно бодро идёт, только спотыкается время от времени. Я знаю, что для орков и людей любая ночь темновата, но удивляться этому не перестаю. Неужели и я когда-то плохо видел по ночам, а от солнечного света глаза мои не наполнялись слезами?
– А случалось ли так, чтобы через эти края проезжали другие ящеры?
– За «ящера» можно получить хорошего леща хвостом, – говорит мой рот прежде, чем я понимаю, что именно сказал.
От удивления запинаюсь о собственную ногу. Я понятия не имею, что означала эта фраза. Носыч, ничего не заметив, кудахчет:
– Я не хотел сказать грубость Вышнему, я понимаю, что теперь Вышний выглядит иначе и не думает о себе как о ящере.
Шмяк! Носыч улетает в придорожные кусты. Надеюсь, он там хорошенько покатается по козьим следам, хотя по-прежнему понятия не имею, что такого страшного в слове «ящер». Как еще можно назвать мою породу, если не ящериной? Я сам зову себя именно так, и другие Вышние – тоже!
Немного сбавляю шаг и мотаю ушибленным хвостом, дожидаясь, пока лечитель меня нагонит.
– Я лишь имел в виду, – сердито говорит он, отряхиваясь, – что память Вышнего могла бы пробудиться при виде родственника…
– Со-родича, – говорит мой рот, и я опять не понимаю, что сказал и почему.
Древова мать, что происходит? Э… Чья мать? Я сейчас о чём подумал?
В кваканье лягушек, что доносится от речки, мне слышится насмешка.
– Я никогда не встречал здесь со-родичей, – говорю я. – Во всяком случае, не помню такого.
– А с каких пор Вышний помнит себя? – спрашивает Носыч, и я вздыхаю.
Сам не могу понять этого. Мне кажется, я всегда был, всегда бродил по лесам и горам, долго-долго, а потом мне это надоело, и я пришел в семью.
Носыч еще долго бормочет про ящеров, которые живут далеко-далеко отсюда, на севере, среди болот и лесов, таких особенных, что в их краю всегда тепло и зелено, и даже зимой почти не бывает снега. Носыч говорит, редко кто из ящеров уходит из своего родного края, и что они выглядят не так, как я, они мельче и тоньше, но что я определенно прежде был одним из них. Ну это- то я и сам понимаю.
Мы уходим по дороге очень далеко, но Волк не находит никаких следов пропавших торговцев.
На землю уже опускается предутренний холодок, и я собираюсь повернуть обратно к деревне, когда Волк настораживается и показывает, что нужно подождать. Мы долго стоим, всматриваемся в серо-черную ночь и ежимся от её прохладности, звезды на небе бледнеют, засыпая, и наконец далеко впереди показываются всадники. Двое… нет, трое.
Я смотрю, как они приближаются. На большом удалении от них появляются на дороге и другие – восемь, десять? Видно, едут на ослах или идут пешком.
Мне становится неуютно, Носыч нервно дергает меня за рукав, но Волк не проявляет тревоги, а его чутью я верю больше, чем своему.
Наконец первые всадники подъезжают достаточно близко, чтобы я узнал их предводительницу – это Урзул Бессонная, которая на сборище спрашивала, живут ли в моей деревне орки. Что она делает здесь? Её семья обитает в горах недалеко от моря-озера, а это целая ночь пути верхом.
Поравнявшись со мной, она спешивается. Лошадь- шайра, высокая, крупная зверюга, кажется рядом с ней не такой уж большой. Впрочем, мы с Вышней похожи: укусивший меня вампир, как видно, был той же породы, так что Урзул не сильно превосходит меня ростом и шириной.
– Ауз идёт на тебя в поход, – сухо говорит она. – Двое Вышних его поддержали, трое остались в стороне. Я пришла помочь.

* * *

Времени мало, а сделать предстоит нечто более сложное, чем злобно выпятить клыки и ждать, когда ж нас придут убивать.
Первым делом я подтягиваю орков и отправляю письма в города по обе стороны торгового пути. Но Урзул говорит, чтобы я не очень-то рассчитывал на не-вампиров, потому что Ауз тоже ведет с собой наемных воинов.
– И что его так возмущает во мне, если он сам теперь заключает договоры с едой? – спрашиваю я, не ожидая ответа, но Урзул, видно, считает меня туповатеньким, потому как поясняет:
– Его возмущаешь ты, твой способ мыслей, нахальство, склонность к идиотским выходкам и, более всего, – то, что эти выходки приносят плоды.
– Ага, – говорю я. – Здорово.
– Я тоже от всего этого не в восхищении, – с вызовом продолжает она. – Кое-что из того, что ты делаешь – очень хорошо придумано, но зачем ты впутываешь в наши дела столько орков и людей? Ты хочешь дать им опыт убийства вампиров, это разве хорошо?
– А что ты предлагаешь, Вышняя? В моей семье двадцать вампиров, с тобой пришло двенадцать, Ауз приведет не менее полусотни, а то и больше.
– Нам не нужно убивать полсотни, – она по-прежнему смотрит на меня, как на дурачка. – Нам нужно убить Ауза.
– Хорошо, – отмахиваюсь я, – люди и орки просто займут задорной беседой пятьдесят вампиров, пока я буду искать среди них Ауза. Что еще мы можем им противопоставить, Вышняя?
Очень удобно, что я чувствую каждого вампира из своей семьи, и мне даже не нужно встречаться с ним, чтобы дать указания. В обычное время я приглушаю эту особенность Вышнего, иначе переживания двадцати вампиров разорвут мою голову в клочья, но теперь… теперь я могу оценить эту возможность в полнейшей мере. По моему мысленному указанию родичи призывают волков и медведей из глубокого леса и тренируют их, пока есть немного времени. Кстати, там же нашлись пропавшие торговцы – ну, точнее, остатки их клади, не доеденные медведями. Другие вампиры отправляются на дальние подступы, постоянно передавая оттуда. как это назвать, не мысли и не слова, а ощущения – я словно вижу, какими красками покрашены границы моих владений, и знаю, что пока там всё спокойно.
К вечеру первого дня ко мне во двор пришел Думбук, один из местных орков. Я ожидал, что эти ребята воспользуются случаем снова поторговаться насчет посевов, и понимал, что в этой ситуации мне придется уступить им хотя бы четверть поля – было лишь интересно, что они предложат. Ведь им совсем не нужно, чтобы нас всех убили – им тогда тоже не жить, ну, или жить не здесь, если они сбегут сегодня же. А раз до ночи не побежали – значит, надумали нечто иное.
– Мы хотим сеять зерно, Вышний, – заявляет Думбук без расшаркиваний, и я его за это весьма уважаю. – Взамен мы предлагаем тебе и твоей семье возможность ходить под солнцем и видеть всё вокруг так, как видят дневные создания. Мы хотели сделать это предложение позднее, когда у нас всё будет готово, но выходит, что лучшее время для этого – сегодня. Мы дадим вам преимущество в битве против вампиров, которые сейчас идут сюда. Они не смогут драться днем, а вы – сможете. Это предложение стоит засеянного поля, Вышний?
Хорошо, что я – ящер, и на моем лице не так хорошо видны чувства, потому что я обалдел и потому что я думаю – такая возможность стоит десятка засеянных полей и леденца на палочке в придачу.
Думбук, косясь на Волка, медленно поднимает руку и протягивает мне какие-то ремешки. На них закреплены деревянные кругляшки, а в кругляшках… стёкла? Только они не зеленые и не прозрачные, а тёмные.
– Мы придумали их, когда увидели у проезжего лечителя такие штуки с выгнутыми стеклами для тех, кто плохо видит, – говорит Думбук. – Мы подумали, что это странная диковина, и много смеялись, а потом Рагаш сказал, что если такие штуки могут менять зрение, то это любопытно, потому как.
Я уже не слушаю, я натянул на голову ремешки со стеклами, смотрю по сторонам и с удивлением понимаю, что могу разглядеть всё вокруг, но при этом свет умирающего дня больше не раздражает мои глаза.
– Сколько таких штук вы можете сделать до завтра? – спрашиваю я.
– У нас уже многое подготовлено, – отвечает он, – и, если мы поторопимся… сделаем два десятка.
– Три десятка, – говорю я, стягивая с головы ремешок. – И можете засеять поле. Но у меня будет условие: если ваше поселение соберется разрастаться. каждый из вас сможет взять только одну жену, и она сможет родить только одного ребенка. А то знаю я вас, если в округе есть больше одной орчихи на мужика, вам непременно нужно всех их поселить в своих домах и каждой наплодить по выводку. Здесь так не будет, Думбук.
Он сдержанно кивает.
– Вышний много знает о наших обычаях.
Сердито дергаю хвостом. Знаю. И не помню, откуда.
– Будет так, как желает Вышний, – соглашается Думбук и уходит, а я снова надеваю ремешки со стеклами и еще долго верчу головой, наблюдая через них, как уходит день. И когда всходит полная луна – я могу смотреть прямо на неё без слёз.

* * *

Волки учуяли чужаков, как только они перешли наши границы, а я узнал об этом от родичей, которые общались со зверями.
Мы пошли навстречу Аузу, мы сами напали на лагерь, устроенный им в лесу, мы подгадали время так, чтобы выйти на лагерь днем. Ауз, конечно, оставил дозор из наёмников, но это не помогло: нас было много больше, чем дозорных. И когда те увидели вампиров с повязками и темными стеклами, сердитых сонных орков, людей из городской стражи, медведей и волков, что шли с нами, то сделали самое разумное, что остается наемникам в таком случае – побросали оружие и отступили. Некоторые, кажется, после боя увязались за людьми и ушли в города, а впрочем, я не следил за ними.
Я сказал «боя», но это не было им. Мы просто убивали беспомощных ослепших вампиров, пока не отыскали среди них Ауза и других Вышних. Двоим я просто снес головы: мелкой звероедке из южных вампиров и уродливому мужику с толстой шеей – то ли горный вампир, то ли бывший человек, не знаю. Какая разница? И я уж совсем было собрался отрубить башку и Аузу, когда Урзул завопила: «Ты обещал!», и я вспомнил, что да, обещал.
Смотрел, как она вырывает глаза Ауза и жрет их, давясь и кашляя. Что-то знакомое было в этом: здоровенная серокожая баба, убивающая душу вампира. Я видел это много раз, но не помнил, где, и как-то понимал, что расстроюсь, если вспомню, потому не очень-то ловил воспоминание.
Выжившие вампиры из семейства первых двух Вышних катались по траве и выли. Некоторые из них, с кем связь была сильнее, сдохнут сами, остальные… не знаю, присоединятся к Урзул, наверное.
– Готовы вы принять меня своей хозяйкой? – рявкает она на семью, которая только что принадлежала Аузу, и вампиры тут же склоняются перед ней и называют своей Вышней.
Я отхожу в сторонку, сажусь на подвернувшийся пенёк. Волк, покрутившись, ложится рядом.
Как же хорошо в лесу днём, и как же мне этого не хватало! Запаха нагретой солнцем листвы, переклички птиц, жужжания жуков, всего этого потрескивания, пощелкивания, шелеста и того, как солнце подсвечивает листья, и нагревает чешую, и побуждает кровь бежать живее.
В ночном лесу всё иначе. Я очень любил лес, но всё не мог понять, чего же в нём не хватает. Вот чего – солнца! Я давно понял, что лес очень много значит для ящеров, потому люди и орки слышат и видят его совсем иначе, не улавливают всяких тонкостей в треске и шелесте, не чувствуют себя дома.
– Ящер! – кричит кто-то, и я лениво думаю, что сейчас оторву ему голову.
Я, конечно, ящер, но обращаются ко мне – «Вышний», неужели кто-то этого не знает до сих пор?
Я поворачиваю голову и едва не падаю с пенька. Два вампира ведут ко мне наёмника, он шагает нога за ногу, всем своим видом показывая глубочайшее омерзение и снисхождение к тем, кто посмел наставить на него копья. И я верю, что он идет только потому, что сам решил идти, иначе даже вампиры, пожалуй, умаялись бы бегать за ним.
Я смотрю на него и чувствую, как пульсирует кровь под головным гребнем, так сильно, что он вот-вот хрустнет. С каждым шагом наёмника мне в голову валится непонятно откуда приходящее понимание.
Он не с северного озерного берега – у него сочнозеленая чешуя. Он молодой – чешуя яркая, а кое-где еще даже видны желтые полосы. Он не только воин, но и охотник – у него на груди висит колчан, на поясе болтается топорик. Он не одевается как обычный ящер, он красуется не понять перед кем – на нем только жилетка и короткие штаны.
Он ящер! Честное слово, ящер!
На этом мысли у меня заканчиваются. Наёмник останавливается в пяти шагах, складывает руки на груди и отвечает мне скучающим взглядом красно-коричневых змеиных глаз.

* * *

Наёмник согласился остаться в деревне на некоторое время, радости при этом не выразил, но я подозреваю, у него было не особо много других дел. Сказал, что зовут его Ам-Зейрус, что это имя он взял себе сам после того, как прошел все испытания воина, хотя род его не прожил достаточно долго, чтобы дать ему имя по всем обычаям.
В груди моей эти слова что-то встрепенули, и я понял, что такие вещи – не редкость, во всяком случае – они мне знакомы.
– Ты, видно, совсем забыл, кем был прежде, если называешь себя ящером, – говорил Ам-Зейрус. – Мы – древние, народ Древа, а ящеры – те, от кого мы произошли давным-давно, на заре сейчашнего мира, и они до сих пор больше относятся к зверям, чем к разумным расам.
Поначалу Ам-Зейрус не очень охотно вступал в разговоры, обыкновенно Носычу приходилось долго его увещевать или хорошенько подпаивать мёдом. Зато Ам- Зейрус здорово находил общий язык со зверями, даже Три Медведя его слушались, и погонщики, бывало, доверяли ему перевозить небольшие лодки самому. Не знаю, зачем это нужно было ящеру, то есть древ-нему, может, просто хотелось побыть в тишине и в одиночестве, подальше от вампиров и орков. Меня он тоже относил скорее к вампирам, чем к своим со-родичам, и не могу сказать, что он был не прав.
Десять вампиров из тех, семьи которых я в прямом смысле слова обезглавил, признали Вышним меня, чем добавили мне ужаса и хлопот. Всех их нужно было устроить, приучить к здешнему распорядку и приспособить к какому-нибудь делу. И у меня временами голова гудела от их чувств, слов, обожаний и прочего.
– Почему они не похожи на орков или людей, как ты похож на ящера? – спрашивает Ам-Зейрус. – Они как будто слеплены из чего-то совсем иного.
– Чтобы обратиться, нужно выпить вампирской крови и выжить, – объясняю я. – Для орков она – смертельный яд, люди иногда выживают, ящеры – почти всегда. Так что они тут – урожденные вампиры, а я – обратившийся.
После этого Ам-Зейрус о чем-то крепко задумался и прекратил разговоры про то, чтобы уйти. Много выпытывал у меня про вампиров. Спрашивал про память – я пояснял, что единожды вкусивший крови забывает свою прошлую жизнь непременно; выяснял про болезни – я отвечал, что вампиры никогда не болеют; хотел знать про питье крови – и я рассказывал, что голод первого времени нестерпим, но быстро уходит, и потом мы нормально питаемся, а не пьем всё подряд как оглашенные, забрызгивая кровью потолки. Я всё ждал, когда Ам-Зейрус пояснит, зачем все эти расспросы, но видел, что пока еще он ничего не решил для себя, а значит – и мне не ответит.
Урзул ушла со своим разросшимся семейством. Понятия не имею, как она собирается управляться с ними со всеми. Наверное, её опыт Вышней в этом поможет, ну или не поможет, и тогда она свихнется, а вслед за ней свихнутся все остальные вампиры, и кадушкой накроется моя идея сосуществования с людьми.
Многие из тех, кто выжил после гибели своих Вышних и не прибился ни ко мне, ни к Урзул, расползлись одиночками, и я не сразу сообразил, что этого нельзя было допускать: если они начнут пить людей или орков, то всё, что мы тут делали в последние два года, опять же накроется кадушкой. Потому небольшие отряды из вампиров семьи вместе с волками рыскали по окрестным лесам и пещерам, отыскивая тех, кто остался в этих краях и не желает нам добра.
– Ты будто маешься, – говорит Ам-Зейрус, – придумываешь всякие вещи, лишь бы не давать голове покоя. Пытаешься сделать из каждого места другое, потому что своего найти не можешь.
– Голову оторву, – отвечаю я, но ящер, то есть древний, только плечами пожимает.
В ответ на мои истории Ам-Зейрус много рассказывал про древ-них, как они живут на берегах цепи озёр, что далеко на севере, и какие эти озера теплые, и что от них тепло в целом крае. От его рассказов что-то всплывало в моей памяти: добрая вода, ласкающая тело, вид высокой лохматой травы среди леса, такой травы нет в этих краях – Ам-Зейрус решил, что это «папоротники». А однажды мне вспомнилось что-то очень вкусное и душистое, и в голову само пришло понимание, что это печеная рыба в листьях ульмы, и я пожалел, что уже очень много лет не ел такой рыбы.
Но дальше этих обрывков дело не шло – я не мог вспомнить других ящеров, не знал, чем занимался в Озёрном крае и почему ушёл. Ам-Зейрус говорил, что уходят только осиротевшие древ-ние, но что именно со мной там случилось – я так и не вспомнил.
К середине лета Носыч начинает нудить, что «Вышнему следует отправиться в путешествие к своему родному краю». Думаю, лечитель просто отчаялся вернуть мою память и пытается сбагрить меня подальше в надежде, что по дороге я сдохну. Еще Носыч осторожно намекает, что я не вспоминаю, потому что не хочу вспоминать. Я и сам частенько думаю, что там, в прошлом, со мной происходила всякая дрянь, и голова моя – не такая уж дура, раз не желает эту дрянь ворошить.
Но, как и сказал Ам-Зейрус, у меня не выходит просто жить без всяких устремлений.
Словом, время выдается суетное и непростое, потом и вовсе выходит скверное: по нашей дороге проезжают сборщики податей, получают причитающиеся деньги, потом долго трескают пироги и упиваются медом в жральне, расспрашивая орков о жизни с вампирами, а потом уезжают от нас и пропадают. Городская стража вместе с нами ищет их два дня, потом находит, что ты будешь делать, порванными медведицей. Эти остолопы свернули на тропу, по которой могут ходить лишь вампиры, о чем там натыкано упреждающих черепов на кольях, но спьяну, видать, эти черепа им показались улыбчивыми зазывалами при жральне.
Городской наместник, в общем, рассердился очень, хотя чего сердиться, три года назад по этой дороге вообще невозможно было ездить! Кроме того, нашлись идиоты, кричащие, что сборщиков податей порвала никакая не медведица, а вовсе даже вампир.
Народ, как нам рассказывали, зашевелился и встревожился, хотя сборщиков податей, конечно, никто особо не жалел, но вампиры, в отличие от медведей, пугали решительно всех. Вроде где-то даже по темноте поколотили пару стражников, которые тогда ездили с нами Ауза бить.
– Надеюсь, эти балбесы успокоятся, – говорит Ам-Зейрус, – потому как если так дальше пойдет, то они припрутся сюда и сожгут всё к древовой матери.
– Месть наша будет жуткой, – отвечаю. – В семье есть один туманный вампир, он однажды уже потерял родню вот так, деревенские сожгли их на погосте. Так он потом пришел в ту деревню и начал сводить людей с ума одного за другим, и не успокоился, пока они все до единого не рехнулись. Двадцать лет их терзал. Он повторит, если потребуется, будут знать, как вампиров убивать.
И тут, словно нарочно подгадав время, в наши края вернулся один из недобитых родичей Ауза и стал пакостить со всей широтой души. Ловил людей, обескровливал и бросал на дорогах, прямо дырками на шее кверху, чтоб всё было как в жутких сказочках.
Мы его изловили быстро, скрутили и отдали городской страже. Но это мало помогло: убивать его нам же самим и пришлось, потому что люди в ужасе разбежались – зато потом они чуток прочухались и сообразили, что недалеко от них в деревне живет аж тридцать штук таких же, а значит, всё очень плохо.
В общем, когда среди всего этого приехала Урзул, я страшно обрадовался, но ненадолго: так уж повелось, что эта штука всё время привозила мне вести о войне.
Мы с Урзул сидим в нашей жральне, время – только- только полночь минула. Меня почти распластывает по лавке волнами счастья и любви, которые исходят от моего семейства. Много их в жральне очень. А вампирши – они ревнуют к Урзул, так беспощадно и яростно, что мне даже стыдно перед ними, хотя я бы с Урзул никогда, и мои вампирши это знают.
Куда спокойней я воспринимаю привязанность Волка, хотя он точно так же за меня отдаст жизнь и без меня помрет с тоски, как и вампиры – но отчего-то его привязанность сдержанная, от неё я не ощущаю себя виноватым и обязанным. Жаль, что вампиры так не умеют.
Словно услышав эти мысли, Волк кладет морду мне на ногу.
– Вышние за морем-озером всполошились, – сообщает Урзул и покачивает свою кружку. – А кровь с вином и свежим огурчиком – это очень вкусно. Никогда бы не подумала, хотя уж сколько лет живу на свете!
– Просто наш жральный подавала – безумец, но это ему на пользу, – отвечаю. – А что говорят заморе-озерные Вышние?
– Они говорят, Ящер, чтобы ты выметался с людской земли, не то они соберут действительно большое  войско и перемелют твою чешую в дорожную пыль. Они говорят, что ты погубишь всех нас, если останешься там, где ты есть. Что никогда попытки соужиться с людьми и орками не приводили к добру, что они всегда будут нас бояться и обвинять в явных и мнимых грехах. И лучшее, что мы можем сделать – не попадаться им на глаза, чтобы они не помнили нас, не верили в нас, потому что всегда наступает день, когда людям или оркам нужен враг, который будет в чем-нибудь виноват, или которого не жалко принести в жертву своим божкам, и здорово будет, если ты попытаешься догадаться, кто окажется для них таким врагом.
Растерянный длинной речью, произнесённой с такой горячностью, я залпом выпиваю полкружки крови с вином.
– Слушай, Урзул, ты же сама видишь, как тут всё…
– Ящер, – голос её звенит, как тетива, – я всё вижу, в том числе – какими переполошенными стали твои орки сейчас. Тут что-то случилось, да? И теперь в чем-то обвиняют вампиров?
Я отвожу взгляд.
– И еще, – продолжает Урзул, – я верю опыту Вышних, проживших две или три сотни лет. Почему бы мне ему не верить? Что ты можешь положить противовесом, два года жизни в деревне, которые уже привели к каким-то нескладушкам?
Оглядываю свое семейство. Они не могут нас слышать, они уважительно пересели в другую часть большого зала, но они смотрят на меня. А я смотрю на них и вижу в их глазах то же, что ощущаю, не глядя, только более явное, сияющее: веру в меня, слепую преданность мне, готовность убить кого угодно или умереть немедленно, если я этого пожелаю.
Я действительно подвергаю их смертельной опасности? Но мы ведь хорошо ладим с людьми, только эти последние недоразумения.
Древова мать, как говорит Ам-Зейрус, ведь у меня нет ответа. Всё, что я сумел вспомнить из довампирской жизни – мелочи, подобные брызгам воды на берегу целого озера. Может быть, эти Вышние правы, а я – дурак и выскочка.
– А ты как думаешь, Урзул? Есть у них право говорить такое и слать угрозы? Что, если я пошлю их под козий хвост, например?
Она качает головой.
– С Аузом мы могли справиться, а поступок его был неправильным, и я сказала тебе об этом, я пришла помочь тебе. Теперь же говорю: ты не справишься, если сюда придут другие Вышние, за тобой не будет правды, а я не стану тебе помогать, Ящер.
Вампирша и её свита приехали днем, поскольку дороги тут пустынные, торговый путь еще не настолько их оживил. На головах Урзул и её вампиров были те самые ремешки со стеклами. Я ведь еще думал тогда, что напрасно мы с ними поделились, утратили свое преимущество на случай чего. Только кто ж думал, что случай чего наступит так скоро?
– За море-озером много поселений, городов, деревень и дорог, – добавляет она, – но есть и много мест, где нельзя строить поселения. Болота, скалы, засушливые равнины.
Цокаю языком. Болотные вампиры – маленькие горбуны, очень шустрые и верткие; равнинные часто бывают полупрозрачны и хорошо еще, если не умеют оборачиваться змеями или передвигаться под землей. Горные – они вроде Урзул, без всяких уловок, но очень- очень умные и здоровенные, убить такую тварь нелегко, даже когда она одиночка…
Я убивал их, когда еще сам не был вампиром.
Когда приходит это воспоминание, неуловимое, как пылинка в луче света, у меня, видимо, делается очень глупое лицо, потому что Урзул смотрит на меня с недоумением.
Волк беспокойно ворочается, потом садится и зачем-то обнюхивает стол.
– Ладно, – говорю, – я понял. Если я не уйду отсюда, их придет много, и мне их не одолеть.
– Уйти должна вся твоя семья, – быстро вставляет Урзул, – не пытайся хитрить, разделять её, или на что там еще хватит твоей ящериной увёртливости.
Гр-р! Именно об этом я думал в последнее время: разделить семью, дать ей еще одного Вышнего. Как они догадались? Едва ли подобное происходило в вампирских семьях часто, если происходило вообще. Это заморе-озерные Вышние так умны или я еще настолько неопытен?
Кажется, сейчас мне их не перехитрить с разбега, да и не уверен я, что стоит. Может, они знают, о чем говорят, и сосуществовать с людьми нельзя. Мне нужно всё вспомнить, наконец, и еще – набраться опыта, больше наблюдать, искать свои пути. А потом я всё равно сделаю так, как посчитаю правильным. Может быть, придет день, когда я сам приеду с войском за море-озеро и убью их всех.
Жральный подавала, источая волны счастья, заменяет мою опустевшую кружку на полную и с топотом исчезает.
– Там, куда вы уйдете, вы не должны открываться людям или оркам, – строго добавляет Урзул.
– Угу, – говорю я и обхватываю кружку ладонями. – Хорошо. Теперь скажи мне очень точно, как полностью звучит этот недоделанный ультиматум.

* * *

– Провезти всё это добро, включая зверей, через кучу людских земель до Озёрного края? – переспрашивает Ам-Зейрус. – Притащить в Озёрный край тридцать вампиров?
Ночь замечательная, звездная и теплая. От жральни несутся голоса, они громче обычного: семья уже знает, что скоро мы уедем отсюда, и вампиры наперебой делятся соображениями: как быстро приучить Трех Медведей слушаться людей, сколько волков взять с собой, на кого оставить подрастающих медвежат, что будет с нашей деревней, когда тут останутся только орки…
Мы ходим туда-сюда по дороге, Носыч, как обычно, маячит на полшага позади, а Волк непривычно взбудоражен и носится кругами.
– От меня требуют «не жить открыто там, где обитают люди или орки». Что мне остается, спрятать семью и скот в землянке? Вернуться в склеп и перебиваться дряхлыми крысами?
В красно-коричневых глазах Ам-Зейруса плещется неуверенность и… надежда?
– Древ-ние не примут вас, – говорит его неуверенность, – они и знать не знают, что вампиры существуют и.
– И очень хорошо, значит, над нашей доброй дружбой не будут нависать мрачные сказочки.
– Сказочки, – фыркает он. – Конечно. Вы ж безобидные.
Пожимаю плечами. За два года от нас не пострадал ни один человек или орк, все это знают.
– У них своих проблем в достатке, – продолжает неуверенность Ам-Зейруса. – Они, знаешь, немного вымирают.
– Этого я не учел, – помолчав, отвечаю я. – Ты ведь ничего подобного не говорил.
– Не хотел, потому что не твоё это дело, ты больше не древ-ний, а мне, знаешь, самому не хочется это ворошить.
Ам-Зейрус умолкает, я не тороплю. Волк громко фыркает из непроглядной для древ-него темноты, но я-то вижу, как сердито он смотрит на ящера.
– В Озёрном крае хворь, – наконец говорит Ам- Зейрус, – раньше она поражала нас, потом перекинулась на Древа. Они. ну как бы гниют. А когда Древо умирает, от рода тоже ничего не остаётся, потому что. слушай, я не знаю, как объяснить, ну это как будто у тебя сердце вынули, и ты больше дышать не можешь. Мы тоже умираем вместе с Древами, от той же болезни или от тоски. Мало кто выживает, но от этого тоже радости мало, выжившие просто уходят, потому что невозможно оставаться у озёр, потому что.
– Воздух жжёт грудь, – говорит кто-то моим ртом, – и каждый вдох напоминает о потерянном. Семейное Древо не заменить другим.
Носыч издает хрюкающий звук. Ам-Зейрус смотрит на меня без удивления.
– Да. Я тоже так ушел. Я хотел найти лекарство, я думал, люди могут что-то знать, но они не знают ничего, в этих краях нет похожих болезней. Я исходил все человечьи и орочьи земли, но без толку – ничего похожего, никакой надежды. Я потому расспрашивал тебя про вампирство, я думал, если одиночки от погибших Древ смогут стать частью другой семьи – вот и получится лекарство. Это от отчаянья, да, но я ничего больше не могу придумать. Два года назад я приходил в Озёрный край снова – наверное, единственный из всех, кто оттуда ушел… Очень многие Древа погибли, многие больны, на берегах стало так пусто, на болотах расплодились прыгуны, в лесах – агонги, оставшимся древ-ним всё трудней отбиваться от них, а звери становятся всё наглее.
– Агонги, – повторяю я. Слово знакомое, колючее, злое. – Агонги.
– Вышний? – чужим голосом спрашивает Носыч. – Вышний?
– Агонги убили мою семью, – медленно проговариваю я. – Но я не помню семью. Только. ночь. Она была светлой. И кровь, повсюду кровь, тогда погибли целых три семейства. А я убил агонга, отрезал его голову и положил к корням Древа, но оно всё равно иссохло, потому что уже было больным и не перенесло гибели семьи, потому что агонги убили их всех, а я.
Зажмуриваюсь.
– Я был далеко. Мы были далеко. Мы с тобой.
Открываю глаза, смотрю в ошалелое лицо древ-него.
– Тогда тебя звали Джа’кейрус.

* * *

– Не думай, что там будет лучше, – говорит Джа. то есть Ам-Зейрус. – Ты – неугомонная заноза и нигде не найдешь покоя, потому что повсюду таскаешь с собой себя.
– Голову оторву, – привычно огрызаюсь я и подставляю лицо солнечным лучам. Как упоительно они гладят чешуйки!
Позади цокают копыта других лошадей и осликов, мекают ошалелые козы, скрипят телеги. Скоро мы покинем привычные места, где вампиры могут передвигаться в открытую, и тогда придется ехать по ночам. А пока – можно щуриться на солнце через тёмные стёклышки и подставлять ему нос.
– Нельзя мне голову отрывать, – строго отвечает Ам-Зейрус, – я, быть может, везу в Озёрный край лекарство, как обещал еще восемь лет назад. Правда, не так я себе представлял исцеление, ох и не так!.. Нам придется очень умно подбирать слова, чтобы объяснять древ-ним, какое это благо для больных и осиротевших – становиться вампирами. Что мы не спятили, не издеваемся и не хотим их всех добить. Знаешь, пожалуй, нас даже не дослушают, возьмут лопаты да прикопают в тенёчке, где дикие грибочки…
Я улыбаюсь. Мне интересно. Всё интересно: дорога, Озёрный край далеко-далеко впереди, необходимость убеждать и доказывать, даже лопаты и грибочки мне будут в новинку. Интересно, когда я увижу родные края, в моей памяти пробудится что-нибудь еще? Наверняка.
– Будь уверен, Озёрный край – тоже не навсегда, – обещаю я. – В конце концов, какие-то чужие жирные Вышние согнали меня с моей земли! Думаешь, я так это и оставлю? Вот уж нет! Мы еще наведем в их краях порядка и ужаса, хвостом своим клянусь!
– У меня тоже наберется несколько неоплаченных счетов там-сям, – уверяет Ам-Зейрус и понукает лошадь шагать живее, – потому как, видишь, судьба только и делает, что окунает нас мордой в грязь!
– Тут не поспоришь, – с чувством поддакиваю я. – Но согласись: всякий раз, ныряя поглубже, мы непременно находим что-нибудь на дне!